Алексей Козырев, Наталья Голубкова

 

Прот. С.Булгаков.

Из памяти сердца. Прага [1923-1924]

 

(Из архива Свято-Сергиевского богословского института в Париже)

 

Предисловие Алексея Козырева.

Публикация и комментарии Алексея Козырева и Натальи Голубковой при участии Модеста Колерова.

 

 

Пражский дневник отца Сергия Булгакова

 

«О память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной!» — эти слова К.Н. Батюшкова вполне можно было бы поставить эпиграфом к публикуемой тетради, так, кстати, и озаглавленной отцом Сергием: «Из памяти сердца». Этот неопубликованный дневник — последний из известных нам на сегодняшний день цельных автобиографических документов. Он не учтен ни в одной из существующих библиографий Булгакова, в том числе и в самой подробной сегодня библиографии Климента Наумова (Париж, 1984). По воле Божьей на отмелях Леты нам открываются иногда многоценные жемчужины, которые мы не надеялись найти. Так был обретен в архиве отца Сергия, хранящемся в Сергиевском богословском институте в Париже, этот дневник, терпеливо ждавший своего часа.

105

 

 

В газетной рецензии, появившейся летом 1947 года, после выхода в свет составленных Л.А. Зандером «Автобиографических заметок» Булгакова, ее автор, некто Vadius, ругал составителя за то, что он дерзнул выпустить в свет том заметок, «видимо, никогда им к печати не предназначавшихся»1. Сегодняшнему читателю было бы странно думать, что такие тексты отца Сергия, как «Моя родина» или «Мое рукоположение», переведенные на многие европейские языки, писались их автором для помещения в стол. Думается, что и дневниковая проза, к которой Булгаков обращался, как правило, в переломные, трагические дни своей жизни и жизни родины, писалась в расчете на то, что она будет прочитана после его смерти. При всей интимности многих страниц дневника — переживания о детях, об оторванном от семьи по воле большевиков Федоре, болезнь и операция жены, конфессиональные метания и увлечения — дневник является не только хроникой внутренней жизни великого человека, это образ личной памяти, которая по трезвому сознанию автора дневника, оказывается и памятью исторической. Пишущий дневник становится летописцем, с помощью которого история запечатлевает себя. По воспоминаниям духовной дочери о.Сергия монахини Иоанны Рейтлингер, «первый год своей жизни за границей он мучительно не хотел «отрываться от России» — он непрестанно вспоминал все мелочи своей жизни в последние дни и месяцы там. Почти каждая беседа при встрече с ним начиналась: «Полтора года назад в это время я делал то и то или был там и там»; или «год назад в этот день» и т.д.»2. Дневник «Из памяти сердца» вполне отражает это состояние его автора. Значительная часть посвящена хронике ареста, тюремного заключения

_________________________

1 Vadius. По поводу одной книги // Русские новости. №104. 30 мая 1947. С.4.

2 Сестра Иоанна Рейтлингер. Отрывки воспоминаний об о.Сергии // Вестник РХД. 1990. II (№159). С.51-79.

106

 

и высылки — период с сентября по декабрь 1923 г. отец Сергий вспоминает в мельчайших деталях, стараясь удержать в памяти образы товарищей по камере, друзей и близких, с которыми он расстался навсегда, даже чекистов, в которых он со священнической чуткостью стремится видеть образ человеческий.

«Никогда у меня не было ни интереса, ни вкуса к конкретному; к действительности, такова моя слабость и мое свойство», — записал отец Сергий в Константинопольском дневнике. Качество не самое выгодное для пишущего дневники. Заметим, что «Из памяти сердца» является по сути последним опытом систематического ведения дневника (если не брать в расчет «Дневник духовный», но это уже совершенно иной дневник). Дневники М.М. Пришвина или С.П. Каблукова, несомненно, являют собой более классические примеры дневникового жанра, чем булгаковские дневники. О текущем записи Булгакова как правило весьма лаконичны и скупы, под стать настроению уставшего после многих трудов человека, но память о прошлом, пусть и недавнем, заставляет гореть его сердце, возжигая и писательский огонь.

Дневниковая проза, поскольку она является зеркалом внутренней работы личности, позволяет нам наблюдать интересные особенности в творческой манере о.Сергия. Зафиксировав хронологические рамки дневника 11/24 мая 1923 — 17/30 апреля 1924 (т.е. почти год, первый год жизни в Праге, половина пражского жительства Булгакова), мы можем обнаружить интересные к нему «параллели». Так, отправляясь в начале февраля 1924 в Берлин, по пути он делает остановку в Дрездене и после 25-летнего перерыва идет к Сикстинской мадонне. 3/16 февраля он записывает в дневнике: «Шел с волнением почти юношеским и... не нашел того, что находил неверующим: Богоматери!». Страничка в дневнике разрастается в текст, написанный сразу по возвращении в Прагу «Две встречи (1898-1924) (Из записной книжки)», опубликованный в IX-XII

107

 

номере «Русской Мысли» за 1924 г., а затем републикованный Л.А. Зандером в «Автобиографических заметках» с досадной опечаткой в дате — ноябрь вместо февраля, что ввело в заблуждение и монахиню Елену, считавшую что Булгаков заехал в Дрезден по пути в Лондон3, и В.В. Сапова4. Рискну предположить, что «записная книжка» и есть тетрадь «Из памяти сердца», где запись о встрече с Сикстинской Мадонной носит действительно дневниковый характер и занимает немногим более тетрадной страницы. Литературный же текст, написанный неделю спустя, был «сделан» на основе этой записи, его основные темы в дневниковой записи уже намечены. Аналогичный пример: заметка «В Айя-Софии. Из записной книжки», напечатанная в «Русской Мысли», Кн.VI-VIII за 1924 год, является обработкой записи в Константинопольском дневнике, сделанной 9 (22) января 1923. Как пишет В.В. Сапов, «работая над очерком «В Айя-Софии», С.Н. Булгаков внес в текст своей дневниковой записи ряд изменений как литературного, так и богословского порядка (сокращению подверглась в основном «католическая тема»)»3 Эти два примера подтверждают нашу интуицию о том, что дневник или «записная книжка», как характеризует его Булгаков, не носит сугубо интимного характера. В то же время вспомним, что предельно интимные записи «Зовы и встречи», «Из интимного письма» включались С.Н. Булгаковым в текст «Света невечернего». В этом было своего рода восстание против безличного, отвлеченно-научного богословствования и философствования, убежденность в том, что утверждение всякой правды возможно лишь как выражение правды личностной, пережитой и перечувствованной.

___________________________

3 Монахиня Елена. Профессор протоиерей Сергий Булгаков (1871-1944) // Богословские труды. Том 27. М., 1986. С.140.

4 С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В.Сапова. М., 1996. С.480.

5 Там же. С.475.

108

 

Еще не окончена тетрадь, в которой Булгаков вел свой Пражский дневник, как он открывают новую, подаренную ему в день св. Сергия, 29 сентября 1923, его учениками на Пшеровском съезде. Эта тетрадь, «Дневник духовный», была напечатана полностью в «Вестнике РХД», №174-176, 1996-1997. Он открывает нам духовный, молитвенный мир священника, в нем еще меньше привязки к «конкретному», в нелюбви к которому признавался о.Сергий. Но тем не менее несколько мартовских и апрельских записей перекликаются с последними записями тетради «Из памяти сердца» — смерть жены Кизеветтера, П.И. Новгородцева, дар сестры Иоанны и размышления о религиозном творчестве. Эти параллели частично приводятся нами в комментариях к публикуемому дневнику.

Потребность в ведении дневника появляется у С.Н. Булгакова после принятия священного сана 11 июня 1918. Отъезд в Крым, невозможность не только личного, но и письменного общения с друзьями является, наверное, одной из причин обращения к дневниковому жанру. «Во время жительства в Крыму под большевиками, — писал о.Сергий в примечании к очерку «Мое безбожие», — в 1918-19 гг. я написал толстую тетрадь с повестью о своей жизни, примерно в течение 30 лет. При моей высылке я ее оставил, казалось в надежные руки, но во время очередной паники перед обыском тетрадь была зарыта в землю и — погибла. Ее содержание невосстановимо, — ни в памяти, ни в душе, как не восстановима и запись о моем духовном умирании пред рукоположением, а об этом я жалею больше, чем о жизнеописании. И это была — смерть первая и воскресение первое, а за ними последовала теперь смерть вторая и воскресение второе». Дошедшие до нас 18 больших страниц ялтинского дневника из архива матери Бландины Оболенской (с пометой №3, хронологические рамки: 16 июня 1921, Ялта — 6 сентября 1922, Ялта) бы-

109

 

ли напечатаны Н.А. Струве в №170 Вестника РХД, 1994. В тюрьме (о.Сергий был арестован 30 сентября 1922 по старому стилю) дневников он, естественно, не вел, а следующий по хронологии дневник — Константинопольский — был напечатан Н.А. Струве в №№129-130 «Вестника РХД», 1979 (хронологические рамки: 18 (31) декабря 1922, пароход Jeanne — 27 апреля (10 мая) 1923, Вена). Следующим по хронологии является публикуемый нами дневник «Из памяти сердца» (11 (24) мая 1923, Прага — 17 (30) апреля 1924, Прага). И наконец, завершает этот ряд «Дневник духовный» (8 (21) марта 1924, Прага — 27 сентября (10 октября) 1925, Париж). Его публикация завершена совсем недавно: Вестник РХД, №№174. 1996/1997, №№175-176. 1997. Таким образом, с публикацией пражского дневника мы имеем практически непрерывающийся дневниковый цикл, охватывающий более четырех лет жизни и странствий о.Сергия Булгакова. Мы надеемся, что придет время, когда все эти документы будут сведены воедино и послужат бесценным материалом для написания научной биографии Булгакова. Но уже сейчас мы можем оценить труд историков русской эмиграции, позволяющий нам лучше разглядеть лакуны в ее истории и дающий возможность сопоставить публикуемый дневник с подлинными документами, донесенными до нас историей — прежде всего с материалами по истории Братства святой Софии, опубликованными в предыдущем выпуске Ежегодника «Исследований по истории русской мысли», а также в других статьях М.А. Колерова, материалами архива Н.М. Зернова, воспоминаниями монахини Иоанны Рейтлингер и другими публикациями «Вестника РХД». К этим материалам мы обращаемся в комментариях к дневнику. Многое откроют нам и бесценные письма о.Сергия Булгакова о.Павлу Флоренскому, в том числе и посланные из Крыма, которые в настоящее время готовятся к выходу в свет.

110

 

Публикуемый дневник представляет собою линованную тетрадь, состоящую из 79 листов (158 страниц), исписанных чернилами и химическим карандашом с обеих сторон почерком С.Н. Булгакова. На обложке, в верхнем поле, рукою Булгакова поставлен знак креста и надписано заглавие: «Из памяти сердца. Прага. Прот. С. Булгаков». Рукопись практически не содержит авторской правки. В тетради имеются незначительные пометки, сделанные рукою Л.А. Зандера подчеркивания дат, подписанные даты по новому стилю, некоторые неразборчивые слова, расшифрованные над строчкой. Все это свидетельствует о том, что Зандер работал с этим дневником, однако, по всей видимости, не успел сделать с него машинописную копию (как он поступал обыкновенно с неопубликованными при жизни текстами о.Сергия). Часть страниц, прежде всего лл.40-42, содержащие записи о Пшеровском съезде, содержат расплывшийся, просвечивающий на оборотную сторону и сливающийся текст. Этим обусловлен значительный процент неразобранных слов и предложений в данном фрагменте текста. При публикации, сделанной с ксерокопии, снятой с рукописи, мы старались передавать характер рукописного текста, приводя в квадратных скобках существенные зачеркивания, а в угловых — конъектуры и восстановленные сокращения. Выражаю глубокую благодарность декану Свято-Сергиевского Богословского Института протопресвитеру Борису Бобринскому и инспектору Института протоиерею Николаю Озолину за предоставленную мне возможность работать с архивом отца Сергия и помощь в работе. Благодарю знатока русской религиозной философии Сергея Михайловича Половинкина за большую помощь в работе над комментарием.

111

 

 

ИЗ ПАМЯТИ СЕРДЦА.

ПРАГА

 

[1] Прага. 11/24.V.1923. День свв. Кирилла и Мефодия.

Вот мы уже вторую неделю в долгожданной, «златоверхой» Праге. Сидим в каменной клетке «Свободарни»6 и вспоминаем как Царство Небесное матушку Россию и как сказку пленительный Стамбул. Трудно и неприветливо встречает Прага своих изгнанников, и трудную, мутную долю сулит будущее. И над всем царит какая-то придавленность и теснота, безрадостность. И невольно спрашиваешь себя: неужели здесь судил Бог окончить многогрешные дни? Перед глазами лес труб, к<ото>рые усиленно дымят, и как-то ничто не манится, несмотря на приветливость чехов. Дети томятся и куксятся, Феди7 нет, и порою в душу иногда запол-

____________________________

6 «Свободарня» — студенческое общежитие в Праге. В 1923-1924 гг. в Чехословакии проживало 4.2004.700 студентов русской, украинской, и других национальностей, выходцев из России. По переписи, организованной самими русскими студентами, в декабре 1923 г. в Праге было зарегистрировано 3.469 студентов. С 1921 по 1930 гг. в разное время в Чехословакии существовало 5 общежитий, организованных «Комитетом по обеспечению образования русских студентов в Ч.С.Р.»: 1) Свободарня в Либне просуществовала с ноября 1921 г. до 1926 г., с самого начала в ней проживало около 500 человек, прибывших из Константинополя; 2) в дом Слепых на Смихове (Прага) было заселено около 100 человек из Галлиполи; позднее передан «Чешско-украинскому комитету по обеспечению украинских студентов в Ч.С.Р.», ликвидирован весной 1926 г.; 3) Страшнице — дом был закуплен чехословацким правительством специально для русских студентов, в январе 1922 в него вселились около 400 студентов, прибывших из Салоник, Константинополя и Туниса, 4) специально выстроенные временные бараки в Брно с общежитием, студенческими секциями и канцелярией.

7 Федя — Федор Сергеевич Булгаков (1902-1991) — старший сын С.Н. Булгакова, художник. Учился в 5-й классической гимназии в Москве, окончил гимназию в Ялте. Летом 1918 г. с отцом уехал в Крым, где оставалась вся семья. Был мобилизован белыми и направлен в Харьков, где долго и тяжело болел возвратным тифом. Госпиталь, где он находился, перешел от белых к красным. После госпиталя Ф.С. попал сначала в красноармейский санаторий, а потом был

112

 

отправлен домой на излечение. При высылке о.Сергия из России Ф.С. не был выпущен как военнообязанный, фактически же остался заложником у большевиков. Летом 1923 г. он переехал в Москву, где было много родственников. Живописи он учился около 1923-1925 гг. в студии Д.Н. Кардовского (Тверская, 20), а затем по совету В.М. Васнецова и М.В. Нестерова во ВХУТЕМАСе (ок. 1925-1930 гг.). Ф.С. в 1920-е гг. переписывался с семьей в Париже, получал посылки. Письма к нему сначала присылали на имя Ф.С., а потом на имя бабушки В.И. Токмаковой. По прочтении письма уничтожались. О.Сергий и Е.И. не переставали надеяться на приезд сына в Париж. Е.И. называла одну из комнат на Сергиевском подворье «Фединой комнатой». Ф.С. в 1920-е гг. ходил в храм Николы в Плотниках на Арбате, где служил о. Владимир Воробьев. Художник Д.А. Шмаринов — соученик Ф.С. по студии Кордовского — вспоминал его как богатырского сложения медлительного молчуна, ни к кому не проявлявшего товарищеских чувств. По всей видимости, так настороженно он вел себя в мало знакомой для себя среде. Н.М. Нестерова вспоминает, что Ф.С. был необыкновенно живым, общительным, «богемным» человеком, находясь в среде «своих». С.Н. говорил, что Муна родилась, когда он был марксистом, а поэтому на нее находят периоды уныния (позже переросшие в тяжелые депрессии), а Федя родился в период возвращения в православие, поэтому он всегда весел и бодр. Переписка с Парижем прекратилась в 1930 г., когда Ф.С. в 1930-31 гг. проходил по «Делу политического и административного центров всесоюзной контрреволюционной монархической организации «Истинно-православная церковь»». Общее руководство якобы осуществлялось из Москвы «Церковно-политическим центром», в который входили М.А. Новоселов, А.Ф. Лосев, В.М. Лосева-Соколова, Д.Ф. Егоров, Н.Н. Бухгольц и др. Среди «активистов» значились: свящ. В.Н. Воробьев, Ф.С. Булгаков, А.Б. Салтыков, В.Н. Щелкачев. 3 сентября 1931 г. были вынесены приговоры. Ф.С. получил 3 года высылки в Алма-Ату, где он пробыл полтора года. Он был досрочно освобожден по ходатайству своей тети М.И. Хорошко (урожд. Токмаковой), близкой к правящей верхушке большевиков. В 1938 г. он стал членом Союза художников СССР, участвовал в многочисленных выставках. Его мобилизовали в конце 1941 или начале 1942 г. Он окончил школу комсостава, и был направлен в Гороховецкие лагеря обучать новобранцев. Неоднократно просился на фронт, но его не пустили. Дослужил до конца войны. В 1945 г. женился на Наталье Михайловне Нестеровой, дочери художника. В сер. 1960-х гг. сделал копию с картины М.В. Нестерова «Философы» (парный портрет С.Н. Булгакова и о. Павла Флоренского). В 1966 г. Ф.С. и Н.М. первый раз ездили во Францию, где встретились с М.С. Степуржинской и С.С. Булгаковым. Побывали во Франции еще два раза. Перед смертью Ф.С. попросил принести портреты отца и матери и смотрел на них. (Записано С.М. Половинкиным со слов Н.М. Нестеровой и Д.А. Шмаринова).

113

 

зает робкая мысль: следует ли ему ради этого так сжигать свои корабли? Но да будет воля Его! — Самое главное, однако, то, что я глубоко разочарован в русских настроениях, или, вернее, я ожидал совсем иного. Здесь оказался наивный, славянофильствующий национализм, — мои давние и недавние настроения, так что в своих униональных стремлениях я совершенно одинок,8 настолько, что даже не с кем душу отвести, особенно после милого, близкого мне Гр.Н.9 — С другой стороны, пока, по крайней мере,

_________________________

8 В начале своего дневника о.Сергий еще продолжает сохранять симпатии к католичеству и авторитету папства, которыми пронизана работа «У стен Херсониса», Ялтинский и Константинопольский дневники. Далее видно, что прощание с филокатоличеством не заставило себя долго ждать.

9 Трубецкой Григорий Николаевич (1873-1929) — дипломат, заведующий департаментом Балкан и Ближнего Востока МИДа, в декабре 1917 г. был избран заместителем членов Высшего Церковного Совета на Поместном Соборе (С.Н. Булгаков и Е.Н. Трубецкой были избраны действительными членами Совета). Обращался к патриарху Тихону с просьбой дать тайное благословение белому движению и его генералам, но получил отказ. Булгаков общается с Г.Н. Трубецким по пути в Прагу в Вене. В Дневнике он делает запись от 22.1V (5.V).1923: «Уже третий день здесь в гостях у Гр.Н. Трубецкого, и новая волна впечатлений, сведений, мыслей!» (С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М., 1996. С .388, в данном изд. ошибочно — гр.Н. Трубецкой (он был князь, но не граф!), в то время как из текста очевидно, что речь идет именно о Гр.Н. Трубецком. На смерть Гр.Н. Трубецкого о. С. Булгаков откликнулся двумя некрологами: Князь Г.Н. Трубецкой // Церковный вестник Западно-европейской епархии. 1930. №3. С.9-12. Памяти кн. Г.Н. Трубецкого // Вестник РСХД, Париж, 1930. № 2. С.3-4. М.К.: Накануне встречи с Булгаковым, 11 апреля 1923 (ст.ст.), Г.Н. Трубецкой писал П.Б. Струве из Baden bei Wien: «Я теперь со дня на день поджидаю С.Н. Булгакова, по дороге в наши края. Вот бы Вам тут съехаться. (...) С Булгаковым я в переписке по вопросу: издавать или нет церковный журнал. (...) Вот о чем надеюсь говорить с Булгаковым. По его письмам вижу, что он чувствует себя одиноким» (ГА РФ. Ф.5912. Оп.1. Д.124. Л.4 об.). Вначале 1920-х Г.Н. Трубецкой в своих статьях и лекционных турне по европейским университетам активно обсуждал тему соединения православной и католической церквей. См. интересное свидетельство из евразийской переписки: А.В. Ставровский сообщал 4 ноября 1924 П.Н. Савицкому, что участники Велеградского католического съезда признали Булгакова (по его статьям «На пиру богов» и «Айя-София») и Г.Н. Трубецкого сторонниками «унионализма» (ГА РФ. Ф.5783. Оп.1. Д.389. Л.9). Впрочем, уже в 1923 в отношениях между Г.Н. Трубецким и Булгаковым наступило охлаждение, глухой отголосок которого см. в письме Трубецкого к П.Б. Струве из Вены (?): «P.S. Беседовали ли Вы с Булгаковым? — Конечно, да. Когда он тут был, мне казалось, что ему необходимо отдохнуть и отойти. (...) Как вообще мало уравновешенных людей» (ГА РФ. Ф.5912. Оп.1. Д.125. Л.14).

114

 

здесь нет и точек соприкосновения с живым католичеством, а вероисповедной [2] алгеброй дела не подвинешь. На авансцене отравленность чешским национализмом, и, скрепя сердце, приходится иметь дело с «православными» чехами. Еп<ископ> Сергий,10 с к<ото>рым буду иметь дело, добродушный и простодушный, хотя не без зоологического лукавства, но благочестивый архиерей, — с ним можно жить. Храм ужасен: в нем служат, рядом с нами, еретики всех мастей, к<ото>рых объединяет лишь их вражда католичеству. И впереди лезет в глаза безобразный идол — морда Гуса,11 тупоумно упрямая, к<ото>рую я начинаю здесь

_________________________

10 Епископ Сергий (Королев) (1881-1952) — викарий митрополита Евлогия (Георгиевского) в Праге. Его стараниями был устроен русский Успенский храм на Ольшанском кладбище. Вернувшись в Россию, стал архиеп. Казанским и Чистопольским.

11 Гус Ян (1369-1415) католический священник, чешский реформатор, лидер религиозно-национального движения. В ситуации раскола между чешским королем и правительством и церковной властью, Гус был избран ректором Пражского университета. За защиту богословских сочинений Виклифа отлучен от Церкви. Поставил под сомнение высший духовный авторитет папы и его право давать индульгенции. Разделял августиновское учение о предопределении и считал Священное Писание высшим и обязательным авторитетом для папы и соборов. Был обвинен в неправильной трактовке учения о евхаристии, в отказе явиться в Рим по приказу папы. На соборе в Констанце, после отказа признать свои заблуждения и покаяться, он был приговорен к сожжению и казнен.

115

 

прямо ненавидеть. Чехия доселе отравлена этим еретиком, внесшим яд национализма во святая святых. О своих настроениях приходится прималчивать и таиться, — это единственно возможный образ поведения, так что все откладывается на будущее. Будет ли это будущее? Посмотрю, что даст здешнее студенчество, к<ото>рое в общем хорошо ко мне относится. Что-то даст Бог на этой ниве? То, что первые впечатления так трудны, м<ожет> б<ыть>, и хорошо. Ведь серьезная работа никогда нелегка. В семье трудно, как всегда с Муночкой12. Сегодня — 12 лет Сережечке13. Сохрани и вразуми его Господь! Молился сегодня свв. первоучителям словенским, да вразумят они меня и да научат искать пути к единению церкви, к<ото>рому они служили (а ведь здесь и их стилизуют как православствующих националистов: тяжело и глупо!).

 

[3] 14/27.V.1923. День св. Троицы.

— Вчера и сегодня я совершал богослужение в «Свободарне» для студенчества здешнего — открылась, т<аким> о<бразом>, моя здешняя деятельность и в такой великий и памятный день. Было довольно молящихся, все было сделано своими руками, пение любительское. Правда, я не могу еще нащупать для себя почвы. Чувствую свое бессилие и свою холодность, для того, чтобы согреть и повести к Богу эту молодежь.

______________________________

12 Муночка, Муна — Мария Сергеевна Булгакова (1898-1979) — дочь С.Н. Булгакова, ее первым мужем был К.Б. Родзевич — адресат поэм М.И. Цветаевой «Поэма горы» и «Поэма конца». Когда М.С. говорили, что он советский шпион, она отвечала: «Но он же такой культурный человек». От первого брака у нее родилась дочь Наталья (род. 1932) — художница, искусствовед. Второй муж — В.А. Степуржинский (1896-1977).

13 Сережа — Сергей Сергеевич Булгаков (род. 1911) — сын С.Н. Булгакова — окончил агрономическую школу в Париже, эксперт по продуктам питания. После ухода на пенсию живет на юге Франции. Был женат на француженке Симоне, овдовел. В браке детей не имел, имеет внебрачную дочь Франсуазу, дочь которой Мари-Наташа названа так в честь Марии Сергеевны Степуржинской и Наталии Михайловны Нестеровой.

116

 

А в то же время такие хорошие молодые лица, так нужна им помощь, ласка, любовь, забота. И лицом к лицу с этим необъятным делом как-то затихает моя «католическая» боль, — надо прежде всего им служить... Получил письмо от Лены Гарфинкель14 из К<онстантинопо>ля, она больна и чувствует, что умирает, и я так чувствую. Прекрасное, светлое письмо, — какая она хорошая умница! Там, м<ежду> пр<очим>, есть сведения о непривлекательной цепкости к<онстантинопо>льских католиков. Тоже и от Мар.Н. грустное письмо, она теряет надежды меня видеть, и у меня нет убеждения, что она не права. Очень беспокоит нас Муночка. Благодаря своим капризам она не слушается, не хочет обратить внимание на свое здоровье, худеет и бледнеет. Мы бессильно мучаемся, но не имеем доступа к ее сердцу. Наказал Бог нас за грехи этой далекостью детей, для к<ото>рых мы живем. О Феде нет известий.

 

[4] 15/28.V.192315. День св. Духа.

Сегодня исполнилось пятилетие моего священства. Господь был милостив ко мне, и мне удалось иметь здесь и вчера, и сегодня благодатное богослужение со студентами. А затем весь день были посетители, друзья, разговоры. Сейчас так устал, что не в состоянии продолжать запись и только хочу ее занести для памяти о нынешнем дне. Говорил и небольшое слово об откровении Третьей Ипостаси — Св. Духа, о том, что

____________________________________

14 Лена Гарфинкель — лицо не установлено. Возможно, именно о ней о. Сергий записал в Константинопольском дневнике 13(26).II 1.1923: «В субботу... мне пришлось «присоединить» к православию из католичества никогда не живущую в последнем Лену» (Цит. по: С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М., 1996. С.381).

15 М.К.: 15 мая 1923 П.Б. Струве писал сыну Константину: «Сюда приехал о. С.Н. Булгаков. Мы с ним беседовали и я остался в общем доволен результатами беседы и встречи. Он совершенно не разделяет (это между нами) [резко отрицательного] отношения евразийцев к католичеству — в этом отношении у тебя оказалось верное чутье» (ГА РФ. Ф.5912. Оп.2. Д.283. Лл.20-20 об.)

117

 

сегодняшний день является прообразом из царства Третьего Завета. О Федичке ничего.

 

18.V./1.VI.1923.

Сегодня у меня тяжелый день. Явился ко мне неожиданно арх<иепископ> Виталий, почаевский витяз<ь>, из гнезда митр<ополита> Антония16. Он здесь в Карпатороссии и, разумеется, занимается «миссией». Пришел с тем, что несколько сел или даже приходов униатов, недовольных своим духовенством, решили отколоться от Рима, «переменить иерархию», и вот он, ни больше, ни меньше, пришел меня звать к этим карпатороссам. По-видимому, народ там прекрасный и католичеством, действительно, обиженный национально и бытово. Хотят священников подешевле, поближе и попроще. Не знаю, действительно ли так, или разводит национальную демагогию Виталий, к<ото>рый производит впечатление твердокаменного, [5] фанатического, сильного своей прямолинейностью человека. Я не мог пикнуть с ним о своих действительных мнениях, да и к чему бы это привело! К сплетням и неприятностям без всякого смысла! А только накануне я слышал о новых подвигах о.Сипягина17 по совращению в католичество и только что собирался интерпеллировать, как вдруг это посещение своего собственного Сипягина. Можно оправдать этот переход, если мы можем дать им церк<овную>

____________________________

16 Митрополит Антоний (в миру — Алексей Павлович Храповицкий) (1863-1936) — богослов, философ, церковный иерарх. Ректор Московской, а затем Казанской Духовных академий, митрополит Киевский и Галицкий (1917). Один из кандидатов на избрание в патриархи на Всероссийском Поместном соборе (1917-1918). В 1920 покинул Россию и возглавил Высшее русское церковное управление за границей, а с 1922 Русскую Синодальную Зарубежную Церковь (Синод в Сремских Карловнах, Югославия).

17 О.А. Сииягин — католический священник восточного обряда, в 1922-1923 опубликовал ряд статей о католических миссиях в журнале «Вера и Церковь». Сотрудничал в ежемесячном русско-католическом вестнике «Китеж», Варшава (1927-1931); ежемесячном «Католическом Вестнике», издававшемся Русской Епархией византийско-славянского обряда в Маньчжурии, Харбин (1931-1941).

118

 

жизнь, действительно, лучшую. Но если мы им дать ничего не можем, то зачем эта свара и смута. Это — «православная» миссия. Я чувствую себя таким бессильным и ничтожным перед этими реальностями. Есть только крайние партии, между собою борющиеся всеми доступными в данное время средствами: внушение, подкуп, демагогия. Такова боевая рать Рима, таковы и наши «православные». Я же, с своим чувством церкви и пределами православия и католичества, оказываюсь где-то в безвоздушном пространстве. А между тем, как меня обессиливает эта утрата конфессионализма! Правда, я и не способен по натуре к вражде. Мое дело строить приход любовью, молитвой, а не борьбой. Но раньше мой путь был прост и прям, а теперь он становится извилист и, что особенно тяжело, неясен. Я вижу, что сближение (не говоря уже о соединении) церквей куда-то уходит, а между тем фактическое православие совершенно изнемогает, русские здесь самодовольны, им надо учиться, католики же по-прежнему лишь самоутверждаются на «скале». Господи, Ты ведешь Церковь Свою, научи и помоги... [6] Вчера я ездил загород крестить к Н.А. Цурикову18, — русское беженство — горе. Слышал новые и страшные рассказы о Совроссии. Там духовная смерть, медленная и беспощадная. Смерть и в церкви. Надо здесь иметь как подвиг: боль о России и с Россией. Забывается эта боль и тоска. А между тем нельзя, страшный грех забывать Россию, от нее отрываться: тогда, действительно, не изгнание, но эмиграция. Не потому ли Господь лишает нас Феди, к<ото>рый как всегда искупительная жертва, чтобы мы не стали эмигрантами. Хорошо говорили с Н.А. Цур<иковым>. С ним сходимся в настроениях, в антипатии к господствующему здесь самодовольству, — кривому суррогату русской муки. Здешние русские должны учиться у Запада, иначе они — не православны, п<отому> ч<то> лишены смирения и покаяния. Работаю

_________________________

18 Николай Александрович Цуриков (1886-1957) — экономист, ученик П.Б. Струве, публицист, писатель.

119

 

для лекций. Недавно начал читать их19. Благодарение Богу, могу это делать, хотя и с большим трудом. Но труд этот — полезный для меня. Вчера ходил в праздник Тела Господня20 в католич<еский> храм на богослужение. М<ожет> б<ыть>, я неудачно попал, но то, что я видел, жалко, и стиль чудесных храмов, внутри покрытых, как коростой, безвкусным, вульгарным, безрелигиозным барокко, наглядно показывает духовную болезнь католичества (также как безвкусица наших храмов 20 в<ека>). Как было бы интересно побывать в Карпатах.

 

[7] 22 мая.

Вчера отпраздновали день именин Нелички, день был светлый, хотя и не без туч. Накануне получили письма из Олеиза, из к<ото>рых следует, что Федю можно ожидать. Утром я встал в смущении при мысли о том разочаровании, к<ото>рое его здесь ждет, но затем мне стало стыдно своего малодушия. Служил в церкви с еп.Сергием, после же был на диспуте, на требе (чудная девочка!) и поздно вернулся домой. Опять впечатления от арх<иепископа> Виталия, к<ото>рый делает среди карпатороссов русское и православное дело, а вместе с тем углубляет церк<овный> раздор с западом. Затем был Сазонов, и значительный разговор о Ватикане, при к<ото>ром он был 16 лет и совершенно беспощадно осуждает. Спорили, но нельзя не при­

____________________________

19 О.Сергий занимал кафедру церковного права и богословия на юридическом факультете Русского научного института в Праге (весна 1923 — лето 1925). 17 (30) мая 1923 г. им была прочитана вступительная лекция на тему «Церковное право и кризис правосознания». (Ученые записки. Прага, 1924. №3. С.9-27). В 1923/24 учебном году Булгаков читал 2 часа лекций для 5-го и 6-го, а также для 7-го и 8-го семестров, и вел на этих семестрах 2 часа практических занятий. Помимо него в 1923/1924 учебном году церковное право читали Г.В. Вернадский и М.В. Шахматов (по 1 часу лекций только в летнем семестре).

20 Праздник Пресвятого Тела и крови Господней (Божиего Тела) отмечается католической церковью в первый четверг после праздника Пресвятой Троицы.

120

 

слушиваться к правде этих суждений, напр<имер>, что Ватикан — насквозь римское, итальянское учреждение, и что единственный папа-голландец — задохнулся и умер чрез 7 лет в ватик<анском> плену21. Это верно, ведь не м<ожет> б<ыть> в самом деле, как г<ово>рил Тышкевич22, «патр<иарх> Тихон», вообще не итальянец, а это кладет печать национально-романскую. Чувствую, как мне необходимо побывать в Риме. Именинницу изводили дети сценами. Скандалил Сережка, к<ото>рому трудно дается приспособление, Муночка не знает, что делать и хочет, чтобы за нее решили. Мы в кризисе, но надо из него с Божьей помощью выходить. [8] Попались мне волнующие воспоми-

____________________________

21 Речь идет о папе Адриане VI, из Утрехта, (Адриан Флоренс Дедел, 1459-1523; на папском престоле с 31 августа 1522 по 14 сентября 1523). С 1516 — епископ Тортосы, с 1517 — кардинал. Пытался положить конец Реформации в Германии и склонить европейских монархов к крестовому походу против турок. Его стремление покончить с всеобщим обмирщением папской столицы вызвало протест ее жителей. От своего имени и имени своих предшественников подверг критике преступления и ошибки пап; единственную причину Реформации усматривал в роскоши высшего духовенства.

22 О. Станислав Тышкевич — иезуит, граф, профессор восточного богословия Папского Григорианского университета и Восточного Института в Риме, во второй половине 1920-х годов издавал в Париже католический русскоязычный журнал «Вера и Родина». С 1921 г. находясь в Константинополе, о.Тышкевич принимал участие в помощи русским беженцам, под псевдонимом С.Босфоров опубликовал брошюру «К вопросу о соединении Церквей» О.Сергий познакомился с ним в Константинополе, в феврале 1923. Их встреча послужила охлаждению филокатолических симпатий Булгакова. В своем дневнике он записал 23.II.(8.III).1923: «Познакомился с иезуитом гр. Тышкевичем. Это было одно из моих поражений, невидимых миру: он был у меня, и мне надо было отдать ему визит, и я так волновался, чувствовал такое малодушие, что совершенно изнемогал. Я его не застал, но он пришел ко мне еще раз. И — увы! — мне определенно не понравился: нечто карикатурное, «иезуитское», приторное, фальшивое в нем. Я держал тон большей непримиримости, чем на самом деле было, и его отчитал» (Цит. по: С.Н.Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М., 1996. С .374).

121

 

нания А.Белого о Блоке23. Многое напомнили в чадкой и трудной, но вместе и столь значительной юности24. Белый так и не видит себя и не понимает, но любуется собой и своим окружением, хотя и любит его. А меня это снова волнует; все эти темы и настроения мистич<еской> эротики, в к<ото>рых я жил напряженно, хотя немотствующе-бездарно, а они гениально-поэтически, но слепо-мистически, эта мистика Прекрасной Дамы, к<ото>рая привела прямехонько к большевизму. Да что же это, наконец? Аберрация, ошибка мистического суждения, или же еще не раскрывшиеся символы неверно (п<отому> ч<то> душевно, астрально, в христианском язычестве, но не духовно) воспринятых предвестий (такова Шмидт), но великого будущего? Сам я сейчас так болен и задавлен католи<ческими> вопросами, что совсем утерял эти темы, но ведь от этого они не упразднены; но, кто знает, м<ожет> б<ыть>, еще и воротятся. Мне кажется, что свое прошлое я постигаю уже лучше, т<о> е<сть> с нек<ото>рой высоты (чего именно не вижу у Белого), т<ак> к<ак> я совершенно перерос, а м<ожет> б<ыть> отжил, пол, но вместе оно остается еще и несбывшимся обетованием, к<ото>рое только спугнул большевизм, но не упразднил... Волнует...

 

[9] 26.V/8.VI.

Каждое утро просыпаюсь с подавленностью и мыслью о России, о Феде, о мученике-патриархе и всех мучениках, к<ото>рые там страдают, а мы здесь благоденствуем. Надо как-то страдать с Россией, подвизаться с нею подвигом хоть духовным. Нужно горение

______________________________

23 «Воспоминания о Блоке» были написаны Андреем Белым в Берлине в 1921-1922 гг. и опубликованы в берлинском журнале «Эпопея» (1922. №1-3. 1923. № 4).

24 М.К.: Имеется в виду подробно описанная в названных мемуарах культурно-политическая ситуация вокруг «Христианского Братства Борьбы» (В.Ф. Эрн, В.П. Свенцицкий) и журнала «Вопросы Жизни», выходившего в течение 1905 года под неофициальной редакцией С.Н. Булгакова. См.: А.Белый. Воспоминания о Блоке // Эпопея. 1922. № 3. С.219, 230, 237.

122

 

и парение. А дни мучаюсь мыслями о православии и католичестве, о церкви. Сегодня ночью я видел страшный и тяжелый сон: будто при каком-то взрыве, пороховом что ли, погибли и Федя и Муночка, и я, ожидая каких-н<ибудь> вестей и не имея их (такое мертвое молчание, как было тогда при исчезновении Феди), я мечусь и думаю с ужасом: значит, остался один Сережа! С этим ужасом я и проснулся... Сам я не придаю значения этому сну, это просто нервы, думаешь о Феде постоянно... Вчера днем, когда я тысячный раз обдумывал и передумывал «У стен Херсониса»25, меня озарило вдруг: а все-таки, при всем роковом для нашей истории и трагическом значении принятия хр<истианст>ва с востока, можно ли сказать: нeт этому приятию? Это было бы прямое противление воле Божией, настоящее безумие! Это было бы осуждение Творца за Его творение, что Бог сказал создал нас так, а не-иначе. Наконец, это было бы отречение от того Христа, к<ото>рый явил Себя в православии, русского Христа... Но достаточно так поставить вопрос, чтобы почувствовать, что душа дороже всех сокровищ мира, и что, вопреки всему и при всем, православие...

_________________________

25 «У стен Херсониса» — диалоги, написанные в Ялте («Jaltica» — один из эпиграфов к ним), датированы 12 (25) апреля — 17 (30) августа 1922. В статье «Моя жизнь в православии и в священстве», вошедшей в посмертный сборник «Автобиографические заметки», о.Сергий писал: «Под совокупным впечатлением церковной действительности, как и моего собственного изучения, я молча, никому не ведомо, внутренне стал все больше и больше определяться к католичеству (этот уклон моей мысли и выразился в ненапечатанных, конечно, моих диалогах: «У стен Херсониса». Однако я не раскаиваюсь в своем увлечении, считая его для себя и диалектически неизбежным этапом своего церковного самосознания, и нахожу его для себя даже спасительным, хотя бы в качестве предохранительное прививки. Главное, я — думаю навсегда — потерял к папизму духовный вкус. (Цит. по: С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М., 1996. С.414). Первая публикация: Символ, Париж, 1990. №25.

123

 

[10] 1/14.VI.1923. Прага.

Вот и июнь начался, а все нет и нет известий о Феде. Болгарская революция26 может и окончательно расстроить его поездку. Бедный мальчик, на долю к<ото>рого выпадает быть за нас каким-то выкупом. Сегодня молились о нем снова и снова, и было какое-то спокойствие, что Господь знает, что ему нужно, и устроит. Да будет воля Твоя! На днях Муночка получила известие, что Н.Н. уехал в Америку. Бедная девочка плакала, и я плакал с ней! Какая неудачница, какая беспомощная! И все, что намечается на ее пути, оказывается иллюзией, обманывает. Не потому ли что она и мы с нею так жадно гонимся за этим. Да будет воля Твоя! Я был потрясен ее словами матери, что и с Котиком М. что-то было. Я же его так уважал и ценил, и что же это? Как же он глядел в глаза нам, Феде? Как это можно? Подо мной земля задрожала, когда я это узнал. Ведь вот и стар, и духовник, и все-таки поражаешься. И как загадочно при свете этого, что в тех самых горах, где его убили, Муночка подверглась дьявольскому насилию! Я гоню из души дурное чувство к мертвому, пусть его судит Бог, но я поражен и как-то пришиблен. Но и этот убит. [11] В Муночкиной жизни всякий так или иначе устраняется с пути... Вчера я прочел в газете, что о.Извольский обращался к еписк<опскому> собору с запросом, что отвечать отн<осительно> участия в предполагаемом католич<еском> соборе27. Те, конечно,

___________________________

26 В ночь с 8 на 9 июня 1923 г. в Софии было низвергнуто и арестовано правительство А.Стамбулийского. Царь Борис был поставлен перед фактом свершившегося переворота и издал указ о назначении временного правительства. Участниками переворота были запасные офицеры во главе с генералом Лазаревым, поддерживаемые македонским движением во главе с Тодором Александровым. Бывший премьер-министр А.Стамбулийский был убит 15 июня при попытке к бегству.

27 О. Петр Извольский, обер-прокурор Св. Синода с июля 1906 по февраль 1909, принял сан в эмиграции, был членом приходского совета в кафедральном соборе Александра-Невского, получил назначение в Брюссель (митр. Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. М., 1994. С.378). Собор русских епископов в Сремских Карловнах проходил с 17 (30) мая по 31 (13) мая (июня) 1923 г. под председательством митр. Антония Храповицкого. В нем приняли участие также митр. Евлогий Георгиевский, архиеп. Феофан Полтавский и еще 9 архиереев из 32 приглашенных. Обсуждались вопросы о положении православной церкви в России, были анафематствованы (вслед за анафемой патриарха Тихона) основатели «живой церкви», члены Высшего Церковного Управления в России, обсуждался новый проект управления заграничной русской церковью, положение русской церкви в Америке, дело об управлении православной церковью в Чехии и Карпатской Руси.

124

 

отклонили, еще бы! Разве от них можно ожидать чего-л<ибо> иного (а в то же время спрашиваешь себя иногда невольно: не Высший ли разум руководит и ими и чрез их косность и трусость спасает церковь от неверных шагов?) Я был взволнован до последней степени: вселенский собор, то, что сейчас составляет основной мотив моей жизни, мыслей, чувств! И об этом уже идет речь теперь. Милостиво разрешили однако отдельным лицам участвовать в обсуждениях. И то хорошо! Если будет журнал, придется судить по существу и вести борьбу за этот собор. Ах, если бы Господь прояснил мой дух и я узрел бы путь свой! Когда я остаюсь один, и снова, в 1000 раз ставлю пред собой католичество, как папство, — ибо это — монолит, — я чувствую головокружительную манящую силу и, вместе, головокружительный же страх. И это раздвоение меня терзает и обессиливает. Я мучительно недоумеваю: с одной ст<ороны>, я не только не могу этого отвергнуть, но это вызывает во мне восторг, преклонение, не может быть, чтобы Господь попустил 1000 летие целую церковь идти по пути сатанинскому, [12] как говорят католикоеды. А вместе с тем, это несомненно иное, не наше, православное благочестие, святость, к<ото>рую я знаю и безмерно чту. Как соединить и можно ли? Пребудут до скончания века, говорит о.Павел28, но не грех ли так говорить, даже если это и так кажется? Разве не надо биться головой об стену,

_________________________

28 Здесь, очевидно, имеется в виду позиция о. Павла Флоренского, которого о.Сергий посвящал в свои думы о католичестве и соединении церквей.

125

 

ибо невозможное человеку возможно Богу? Разве можно примиряться? Еп. Вениамин29 спрашивает: что даст соединение? Даст соединение, — наивный и ложный вопрос. О, это такая радость, такой восторг, такая ширь и свобода! Я чувствую себя скованным в конфессионализме, хотя он так и аморфен, как теперь! Не в силах сам определиться, надеюсь, что Господь явит мне путь мой. Вчера был разговор о проекте духов<ной> академии. Пока неизвестно, будут ли средства. Я мог бы отдаться этому делу, если бы не журнал, о к<ото>ром пока тоже ничего нет. Но тот же роковой вопрос станет и здесь, хотя, м<ожет> б<ыть>, здесь его легче всего ставить. Читаю лекции. Слушателей немного, но сам я от них получаю, п<отому> ч<то> обдумываю вопросы, все время читаю, вообще богословствую. Писать не тянет, но работается хорошо. Слава Богу! Сережа ходит в гимназию и привыкает к ней. [13] Из России

_____________________

29 Епископ Вениамин (в миру Иван Афанасьевич Федченков) (1880-1961) — ректор Тамбовской, а затем Тверской семинарий, в 1919 был рукоположен во епископа Севастопольского, становится епископом армии и флота с приходом П. Н. Врангеля к командованию Вооруженных сил Юга России, с которыми в ноябре 1920 г. он покинул Россию. В 1923-1924 гг. он викарный архиерей, окормляющий православную паству Карпатской Руси (находившейся в составе Чехословакии), в 1924-1925 г. В Сербии он окормляет воспитанников кадетских корпусов и является настоятелем русской церкви. Инспектор и профессор Богословского института в Париже с 1925 по 1930 гг. В 1931 г. после перехода возглавляемой митр. Евлогием митрополии под юрисдикцию Константинопольского патриархата, он остался верен митрополиту Сергию, вынужден был покинуть институт и основал в Париже Трехсвятительское подворье Московской патриархии. С 1933 г. архиепископ Алеутский и СевероАмериканский. В 1947 г. возвратился на Родину и был назначен на Рижскую и Латвийскую кафедру, в 1951-55 митрополит Ростовский, в 1955-58 гг. митрополит Саратовский, в 1958 ушел на покой и жил в Свято-Успенском Псково-Печерском монастыре, где скончался и погребен. М.К.: О встречах еп. Вениамина с о. Сергием Булгаковым в Крыму см.: Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М., 1994. С.268, 275.

126

 

приходят бесконечно милые и родные письма. Господи, нет ничего, после Церкви, слаще, роднее и милее родины, — как мать, как невеста! И сколько родных милых душ тянется ко мне: Елиз<авета> Вас<ильевна>, к<ото>рая, бедная, все решает вопрос, как ей со мною быть и что обо мне думать (чего и сам я решить не могу), и Л.Бр., и ангельское существо Ад<елаида> Каз<имировна>30, и письма Варв<ары> Ив<ановны>31, к<ото>рые обдают лаской и любовью, ей одной свойственной, и других! И чувствуешь, как не стоишь всего этого и как грешен перед своей родиной и всеми ими, дорогими, ненаглядными! Хочется — и нужно! — сказать им большое, нужное, значительное слово, а говоришь банальность! Ну каков есть, таков и есть. А все-таки я их всех нежно люблю, по кр<айней> м<ере>, на расстоянии.

 

11/24.VI.

Дни идут однообразной чередой, тускло и вяло. Осеннее небо, осенний дождь и хмурые думы. Конечно, это мой грех, что я впускаю в душу эту осеннюю вялость. Иногда спрашиваю себя, видя явное свое бессилие и негодность в человеческих вещах: ведь по самому широкому расчету остается жить и работать каких-н<ибудь> 10 лет. Не лучше ли наметить себе те работы, к<ото>рым и посвятить, не размениваясь, оставшийся срок, вместо того, чтобы бессильно и безрезультатно надрываться [14] над вопросом о соединении несоединимого. За эти дни у меня как-то прояснилось на душе, я почувствовал всю историческую условность папизма, свободу и красоту пра­

_______________________

30 Аделаида Казимировна Герцык (Лубны-Герцык, в замужестве Жуковская) (1874-1925) — поэтесса, прозаик, переводчица Ницше, примыкавшая к кругу московских символистов. В 1907 г. вышла замуж за Дмитрия Евгеньевича Жуковского (1868-1943), переводчика и издателя философской литературы. После 1917 г. жила в Севастополе где ее муж преподавал в Таврическом университете.

31 Варвара Ивановна— теща Булгакова В.И. Токмакова, остальные упомянутые здесь крымские знакомые Булгакова нами не установлены.

127

 

вославия как церковности. И всегда, когда хоть на мгновение возвращается ко мне прежняя неразделенность, какой мир и радость водворяется на душе. Суждено ли мне распинаться на этом кресте, или я просто не выдержал искушения, ослаб, предал, изменил, хотя и прикрыл это для себя теоретич<ескими> построениями? Не могу придти в ясность. Ясно одно, что ценою страданий я как-то начинаю изживать этот тупик. Мне легче и покойнее. Или это лишь потому, что я таюсь от людей, избегаю всякого случая? Но от тех построений, к<ото>рые я делал в Ялте, я уже отошел и наивность их изжил, «У стен Херсониса» придется переделывать наново... Надолго ли хватило веку моей стряпне, и притом по основному вопросу, с к<ото>рым связано то, что во мне есть самого дорогого, — священство... Или, как я все-таки не могу не думать, страдая и любя, я творю волю Пославшего, так, как умею и как могу... Во всяком случае я теперь [15] уже не тот папист, каким я выезжал из России. «Церковь — это папа», этот парадокс, к<ото>рый я охотно загибал с Ньюманом32, мне сейчас кажется соблазном, слабостью и, главное, подменом, также не тем, и это я с полной ясностью почувствовал бы, если бы испытал это на своей шкуре. Но в сущности за это время, молча, никому неведомо, я это испытывал и испытываю... Помогло мне отчасти дальнейшее изучение, к<ото>рое показало неполноту и односторонность моих прежних представлений и о папстве, и о Флорент<ийской> унии (Janus и Antijanus, Pichler,

________________

32 Ньюмен (Newman) Джон Генри (1801-1890) — англиканский священник в 1845 перешедший в католичество и ставший католический священником, а в 1879 возведенный в сан кардинала, был одним из вождей новокатолического движения в Англии. Еще будучи англиканином, критиковал реформацию и защищал значение священного авторитета в Церкви, перешедшего от апостолов на иерархию, таинств, независимости церкви, осуждал субъективизм и критицизм в религии. Католик Мишель д’Эрбиньи, ставший впоследствии епископом, сравнивал с ним Владимира Соловьева: d’Herbigny Michel. Un Newman russe: V.Soloviev (1853-1900). Paris. 1911.

128

 

Fromann, даже Hefele33). Я все время отдаю чтению об этих вопросах, и — теоретически — перестаю быть папистом, видя, как и когда это сделано и притом такими мастерами, к<ото>рых выше в своем роде не было (если б понять, что это за мастерство?). Но я люблю католичество как церковь и ни в каком случае не согласен уступить его папизму, хотя в каком-то смысле оно и есть папизм. Сегодня я взволновался рассказом м<итрополита> Евлогия о том, что будет в Риме предсоборное совещание к собору 1925 г. (1660 л<етний> юбилей 1 Никейского), и что предоставляется желающим как частным лицам принимать в нем участие. Возможно, что и меня это не минет, Господь дает мне до конца испытать и познать путь свой. Научи мя оправданием Твоим...

[16] Как странно: получил книгу Oestlishes Christentum со статьей проф. Ehrenburg’a34, выражающей во многом и

_______________________________

33 Пихлер Алоиз (Pichler Aloys) — протестантский историк, специалист по восточным церквям, автор исследования: Geschichte der Kirchlichen Trennung zwischen dem Orien und Occident: Vom den ersten Anfangcn biszurjiingsten Gegenwart. Bd.1-2. Munchen, 1864-1865.

Фроманн Теодор (Frommann Theodor) — протестантский историк, автор работы: Geschichte und Kritik des vaticanischen Concils von 1869 und 1870. Gotha: Perthes, 1872.

Хефеле Карл (Hefele Karl Joseph) — протестантский историк, специалист по истории вселенских соборов, автор работы Conciliengeschichte. Bd. 1-3. Freiburg im Breisgau, 1855-1858.

34 Речь идет о первом томе издания Ostliches Christentum. Dokumente. Herausgegeben von N.V. Bubnoff und Hans Ehrenberg. Bd.1-2. München, C.H. Beck, 1924-1925. Сборник издавал протестантский пастор и профессор Ганс Еренберг, сборник включал в себя обзор русской богословской и религиозно-философской мысли. В российских библиотеках указанного издания обнаружить не удалось. В журнале «Путь» за 1926 (октябрь-ноябрь, №5) было опубликовано «Письмо проф. Ганса Эренберга прот. С.Булгакову и ответ прот. С.Булгакова». Во втором томе сборника (Bd.2, 1925) Булгаков опубликовал: Kosmodizee (fragmentes): I. Die Schöpfung, Das Kreatürliche Nichts, Die Welt als Theophanic. II. Der Sophianische Character der Creatur. (Перевод трех глав (11. Тварность мира; 12. Софийность твари; 15. Человеческая история) из: Свет Невечерний. М., 1917).

129

 

как раз мои старые и заветные мысли. Просит участвовать в сборнике. То, что раньше казалось бы чудом, теперь есть действительность нынешнего дня, — это внутреннее соединение церквей, к<ото>рое, уже начавшись, идет и ширится...

О Феде нет и нет известий. Когда думаешь о нем, теряешься, чего желать, — да будет воля Божия!

 

19.VI/2.VII.1923.

Сегодня я проснулся рано утром в волнении, ужасе и тоске: перед пробуждением со мной прощался Федя и как-то навсегда уносил ту часть души, к<ото>рую я в него вложил. И этот разрыв был так страшен и смертелен, что я в томлении проснулся и со слезами молился о нем Божией Матери и так больше не мог уснуть. Вчера был прием митрополита в Свободарне, было много молодежи, я с особенной тоской о нем думал, как об искупительной жертве. И вот, в ответ на это прямое предчувствие — ибо сон был реально-мистический, а не психологический только — сегодня пришло от него письмо с страшной вестью: «учитель» надул, не поедет. И все лопнуло! Мальчика [17] хранит от уныния легкость и ясность характера, это ангел-хранитель касается его крылом. Думает ехать в Москву — учиться музыке. Если бы так! если бы только не ужас гниения в красной армии! Но я начинаю новые хлопоты, новые попытки его вызволить. Так трудно понять, что ему нужнее и что лучше. Но на душе у меня определенное сознание вины пред ним: я его как-то упустил и отпустил, не задержал, не делал того непрестанного молитвенного усилия, которым я вымолил его у Бога из плена. Этого не было, а должно было быть. И вот опять теряем мы — второй раз — Федичку и опять не знаем, увидимся ли когда в жизни. Но надеюсь, прошу у Бога этой милости, буду стремиться всем человеческим усилием. Не знаю, нужно ли это для него (хотя все-таки нужно быть с нами и около нас), но хочу. Но да будет воля Твоя! Ты ведешь. Тебе ведомы пути наши...

130

 

За эти дни мучительное известие об «отречении» п<атриарха> Тихона35, — полумертвого, замученного ч<елове>ка заставили подписать. Но, Боже, как велика ч<еловече>ская немощь! Я это познал про себя, когда был там (особенно в голодный год) и как соблазнительна эта немощь: князь века сего одерживает победу над Христом: побежали тогда апостолы, бежим и мы, а сатана хохочет, и торжествуют коммунисты. Один может красиво умереть, [18] но не выдержать пытку, другой одержим страхом, и все немощны и не выдержим испытания. Но если так, как смеем мы говорить о вере? Но Господь знает нашу немощь, и меру нашу. Надо и с этим примириться в ч<елове>ке и пронести к подножию Креста: и свою низость, трусость, шкурничество...

То, что Бог отъял Федю, принимаю как перст Божий, грозящий мне за измену православной церкви, миру не­

___________________________

35 Под «отречением» здесь подразумевается «Заявление Святейшего Патриарха Тихона в Верховный Суд РСФСР», датированное 16 июня 1923 г., вскоре после которого находящийся под арестом патриарх был отпущен на свободу. В Заявлении говорилось: «...Будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к Советской власти враждебно, причем враждебность из пассивного состояния временно переходила к активным действиям, как то: обращение по поводу Брестского мира в 1918 г., анафематствование в том же году власти и, наконец, воззвание против декрета об изъятии культурных ценностей в 1922 г. Все мои антисоветские действия за немногими неточностями изложены в обвинительном заключении Верховного Суда. Признавая правильность решения Суда о привлечении меня к ответственности по указанным в обвинительном заключении статьям Уголовного Кодекса за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих проступках против государственного строя и прошу Верховный Суд изменить мне меру пресечения, т.е. освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному Суду, что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархически-белогвардейской контрреволюции» (Акты святейшего патриарха Тихона... Сб. в 2-х частях. Сост. М.Е. Губонин. М., 1994. С.280-281).

131

 

зримую, но Богу ведомую. Благодарение Богу, у меня на душе начинает воцаряться прежний мир и ясность. Хотя я по-прежнему исключительно занят вопросами о соединении церквей, но у меня нет такого одержания папизмом, к<ото>рое я так тяжело перебаливал, у меня как будто устанавливается более простое и спокойное отношение к католичеству. Хотя бы Господь дал в этом удержаться. И Богу угодно было, чтобы через Федю всегда оставалось открытая рана в сердце, — связь страдания и боли с Россией, чтобы не было забвения, холодности и довольства. Чувствую, что кто-то властно берет меня и обращает лицом туда, к родине, к матери... Читал дневник Юли36! Что за чудная,

_______________________

36 Юлия Николаевна Рейтлингер, в монашестве сестра Иоанна (1898-1988). Родилась в Петербурге, после гимназии училась в школе Общества Поощрения Художеств, в 1917 г. переехала с семьей в Крым, в имение Саяны, в 28 км от Олеиза. С Булгаковым познакомилась благодаря своим старшим сестрам Мане и Лиде, которые учились вместе с Марией Булгаковой в Симферопольском университете и дружили с ней. Она вспоминала: «Первый раз я увидела о.Сергия в Олеизе, имении близ деревни Кореиз, на второй год после его посвящения... Горящие, пронизывающие глаза. Он был почти страшный, особенно по-молодому восторженной и наивной барышне, которой я в то время была. Его фигура была несколько неуклюжая, несколько неловкая: будто не вмещавшаяся в житейские рамки. И не вполне «укладывавшаяся» в священническую одежду, однако в иной просто трудно было его себе представить, до такой степени она была бы будней и ординарной для исключительности, которую являла собой вся его фигура ...» (Сестра Иоанна Рейтлингер. Отрывки воспоминаний об о.Сергии // Вестник РХД. 1990. II. №159. С.51-79). Вместе с сестрой Катей (Е.Н. Кист-Рейтлингер) бежала в Польшу, а оттуда попала в Прагу. В Праге начала изучать иконографию и копировать иконы. Участвовала в Русском христианском студенческом кружке под руководством П.И. Новгородцева, училась в университете, в Академии художеств, в архитектурном институте. Участвовала в съездах РСХД. В отношениях с о.Сергием, по ее словам, старалась во всем «послужить его семье». Написала главу Иоанна Предтечи с отдыхающего о.Сергия. 17 (30) апреля 1924 г., судя по записи публикуемого дневника, Юлия уехала в Париж, где после с 1926 г. жила на Сергиевском Подворье. Училась в Ateliers darts Maurice Denis et Georges Desvalieres (художественная мастерская, в которой ставилась задача возродить средневековое католическое искусство на основе современных данных живописи). Вскоре принимает постриг в рясофор от митр. Евлогия. Сестра Иоанна пишет православных, католических и общих святых, печатает несколько иллюстрированных детских книжек, пытается создать в Париже иконописную мастерскую на кустарных началах, увлекается фресковой живописью. Так, она расписала часовню Братства им. Св. Албания и преп. Сергия в Лондоне, написала триптих для храма богословского колледжа в Mirfield, на севере Англии (в дар от Братства), иконы и одноярусный иконостас для монастыря в Moisenay и др. После Второй мировой войны сестра Иоанна покидает Францию и переезжает в Прагу. Там она отходит от церковных дел и расписывает храмы в восточной Словакии, пишет маслом религиозные картины, портреты, пейзажи. В нач. 1950-х гг. вместе с семьей сестры Г.Н. Кист-Рейтлиигер переезжает в СССР и живет в Ташкенте, выезжая в Москву на лето. В 1960-х гг. вернулась к иконописи. Была близко знакома с о. Александром Менем, которому и оставила свой архив. См.: Ю.Н.Рейтлингер. Последние воспоминания / Публ. и комм. Н. Портновой // Вестник РХД. 1994. III. №170. М.К.: Общение Ю.Н. и Е.Н. Рейтлингер с М.С. Булгаковой, о.Сергием и его учениками детально отразилось в многочисленных письмах сестер к чете П.Б. и Н.А. Струве (давним знакомым их отца Н.А. Рейтлингера), принявшей близкое участие в их судьбе. Например, 10 октября 1922 Ю.Н. Рейтлингер писала Н.А. Струве: «Получила письмо из Москвы от Муны Булгаковой. Федя в Ялте, служит, а в свободное время рисует и играет на рояли и С.Н. мечтает очень устроить его сюда, т.к. ему опять угрожает военная служба» (ГАРФ. Ф.5912. Оп.2. Д.80. Л.11). Вместе с Е.Н. и Ю.Н. Рейтлингер, М.С. Булгаковой, сыновья Струве Алексей и Константин были участниками Православного студенческого кружка, сложившегося вокруг о.Сергия в Праге в 1923-1924. См. например, их записи: «Расписание богослужений, совершаемых в студенческом общежитии Свободарня Пр. Прот. С.Булгаковым с 19 по 27 апреля 1924 года» (ГА РФ. Ф.5912. Оп.1. Д.294. Лл.433, 435-435 об.). В мае 1923 Булгаков руководил чтением сыновей Струве, а также составил по просьбе Г.П. Струве рекомендательный список литературы для проекта издания религиозной книжной серии: ГА РФ. Ф.5912. Оп.2. Д.283. Л.27; Оп.1. Д.172. Л.67). См. также об связях сестер Рейтлингер в семьей Струве: М.А. Колеров. Русские писатели и «Русская Мысль» (1921-1923). Новые материалы // Минувшее. 19. М.; СПб., 1996. С.252 и записную книжку Струве: ГАРФ. Ф.5912. Оп.1. Д.6. В бумагах Алексея Струве см. также недатированные указания на участие Булгакова в деятельности YMCA: доклад Булгакова «Христианское действие», слово Булгакова «Почитание святых» на собрании православного кружка 16 ноября [1923?], лекцию Булгакова «О богослужении страстной седмицы» (ГАРФ. Ф.5912. Оп.1. Д.294. Л.384).

132

 

светлая, возвышенная девушка! Какая богатая и [19| чистая душа! Христова Невеста, и скольких таких я знаю. И что можно к ним прибавить еще? Они так хороши и цельны, что их нельзя и тронуть. А те, иезуиты, изуродовали бы... Значит, надо молитвенно лобзать ту почву, на которой растут эти белоснежные лилии, — родное православие...

Господи, сохрани же Федичку от зла, от греха и порока. Не взошла до Тебя греховная наша молитва, недостойны мы милости Твоей, и наказуй нас, но пощади, спаси и сохрани его!

 

29 июня — день свв. апп. Петра и Павла. Jrka Clanovitze.

Год тому назад я был в полном увлечении католичеством, был им совершенно объят, — и свв. апостолы не дали мне

133

 

проповедовать о них в этот день: о.Петр увлекся своими настоятельскими прерогативами и отбил у меня очередную службу, и я лишен был возможности католичествовать о Петре. Этот год застает меня уже в состоянии значительного охлаждения и во всяком случае [полной] сравнительной внутренней свободы. Сегодня я тоже не говорил, — помешала холодность о.Савватия37, — верно, недо-

___________________________

37 О.Савватий (Брабец) — архимандрит, чех, получивший образование в Киевской (поданным митр. Евлогия — в Казанской) Духовной Академии и оставшийся на русской церковной службе смотрителем духовного училища. Составил петицию к вселенскому патриарху для образования самостоятельной православной Чешской церкви, в ней был посвящен во епископа, но на выборах епископа не получил достаточного количества голосов (митр. Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. М., 1994. С .393). В 1923 Константинопольским Патриархом поставлен экзархом Средней Европы с титулом архиеп. Пражского и всея Чехословакии. После окончания 2-ой мировой войны остался без единого прихода. Вопрос о положении православной Церкви в Чехии обсуждался на епископском соборе в Сремских Карловнах в мае 1923. Православная церковь в Чехии состояла из двух не объединенных частей — старо-крещенской чешской православной общины в Праге, принявшей православие в 1880-1890-е гг., и из новообращенных православных, присоединенных к православной церкви в 1921 сербским патриархом Димитрием и живших по преимуществу в Моравии. Однако старо-крещенские чехи в Праге не сошлись с о своими новыми собратьями в молитве и, ссылаясь на их неотрешенность от латинства и на их пренебрежение к православной дисциплине, выхлопотали через чешское правительство для себя у вселенского патриарха особого епископа, Савватия, неподчиненного сербской патриархии, в ведении которой находились новообращенные чехи под архипасторским руководством еп. Горазда Павлика. Между тем вселенский патриарх рукоположил архиепископа Савватия (обрусевшего чеха, закончившего Казанскую духовную академию) в сан архиепископа «для всех православных, живущих в чехословацкой республике», пояснив, что отныне недействительна никакая другая иерархия — ни митрополит Евлогий, который в качестве уполномоченного Всероссийского патриарха Тихона для западно-европейских церквей имел высшее ведение в Праге, ни владыка Антоний, который как митрополит Киевский и Галицкий почитался уполномоченным Вселенским патриархом. На соборе было решено, чтобы церковь в Праге, где предстояло служить о. Сергию Булгакову, оставалась в ведении митр. Евлогия, но имя архиеп. Савватия возносилось вперед, непосредственно после имени Вселенского патриарха (см.: Новое Время. Белград, 6 июня 1923. №63. С.2). В Константинопольском дневнике о.Сергий Булгаков писал: ««Вселенский» посвятил чешского архиепископа и ему обрек на... разграбление чешскую русскую церковь с храмами, имуществом и, главное, душами. Роль греков оказалась и здесь столь же роковой для русской церкви, как и ранее. Т. е. я попадаю в свежеиспеченную «схизматическую» церковь, в которой религия, по-видимому, и не ночевала, но действуют националистические интриганы типа пресловутого Гетвинка, главы неогуситства» (Цит. по: С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В.Сапова. М., 1996. С.374).

 

134

 

стоин. Живем в деревне, в лесу, в тишине. О Феде нет новых сведений. Начинаем надеяться, что удастся его выцарапать. Эти дни пишу о Петре и Иоанне и этим занят.

 

[20] 11/24.VII.1923.

Мирная жизнь в деревне. Только что протекла студенч<еская> конференция под Прагой. Я ездил туда два раза, служил, читал доклад (о Петре и Ио-

135

 

анне), говорил38. Эта конференция симптоматически была необыкновенно знаменательна: христианская православная интеллигенция, это то, к чему я звал русскую интеллигенцию всю жизнь. Был крестный ход из дома на поле, где под крытым помещением была всенощная: шел я, а иконы несли П<авел> И<ванович> Н<овгородцев>, П<етр> Б<ернгардович> С<труве>, Вас<илий> В<асильевич> 3<еньковский>, Г<еоргий> В<асильевич> Фл<оровский>39, студенты. Вот прямо для Нестерова40. И на самой

_____________________________

38 Студенческая конференция в Штернберге, недалеко от Праги, прошла 16-22 июля. Организованная «Объединенным комитетом Студенческих Христианских Кружков в Праге, она была одним из первых съездов студенческого христианского движения, однако имела скорее «местное», чехословацкое значение. В конференции участвовало около 70 студентов и профессоров, главным образом из Праги, но также несколько человек из Брно, Берлина, Парижа, Белграда и Софии. Помимо упомянутых Новгородцева, Струве, Зеньковского и Флоровского, конференцию посетили Г.В. Вернадский, представители Латвийского Христианского кружка Озолина и Украинского Союза Возрождения студентов Гладий, а также дочь Председателя Чехословацкой республики Алиса Масарик. На съезде были прочитаны доклады: о.Булгаковым «Первоверховные Апостолы Христовы Петр и Иоанн»; В.В. Зеньковским «Христианство в условиях современной жизни» и «Принятие Христа и жизнь в Нем»; Л.Н. Липеровским «Борьба с источником зла»; П.И. Новгородцевым «О подготовке христианина к гражданской и общественной деятельности», а также доклады информационного и духовного характера. (Летняя конференция в Штернберге //Духовный мир студенчества. 1923. Прага. №2. С.14-15). Доклад о.Сергия выльется в работу «Святые Петр и Иоанн. Два первоапостола» (Paris, 1926). Булгаков работал над ней в Праге и стремился в ней оспорить католическую идею о примате апостола Петра.

39 Новгородцев Павел Иванович (1866-1924); Струве Петр Бернгардович (1870-1944); Зеньковский Василий Васильевич (1881-1962); Флоровский Георгий Васильевич (1883-1979).

40 М.К.: Аллюзия на известную картину художника Михаила Васильевича Нестерова (1862-1942) «На Руси» (авторское название «Христиане», 1914-1916), на которой в толпе верующих изображены Достоевский, Толстой и Соловьев: «План картины был таков: верующая Русь от юродивых и простецов, патриархов, царей — до Достоевского, Льва Толстого, Владимира Соловьева, до наших дней, до войны с ослепленным удушливым газом солдатом, с милосердной сестрой — словом, со всем тем, чем жили наша земля и наш народ до 1917 года, — движется огромной лавиной вперед, в поисках бога живого» (М.В. Нестеров. Давние дни. Воспоминания, очерки, письма. Уфа, 1986. С.326). Близкий знакомый Булгакова, М.В. Нестеров обратил на себя его внимание еще росписями Владимирского собора в Киеве, с которыми Булгаков познакомился в начале 1900-х (этюд Нестерова из этой серии опубликован Булгаковым в апреле 1906 в киевской газете «Народ»). Вместе с Нестеровым около 18 января 1917 С.Н. Булгаков, П.А. Флоренский, В.А. Кожевников и др. посетили Черниговский скит (М.В. Нестеров. Письма. Избранное. Л., 1988. С.271). В сентябре 1917 года, в Абрамцеве Нестеров написал известный двойной портрет П.А. Флоренского и С.Н. Булгакова («Философы») (Там же. С.272, 274). Перед высылкой, 28 ноября/11 декабря 1922, Булгаков писал Нестерову из Ялты: «Я, конечно, был потрясен сначала объявленным мне приговором, но после потрясения внутренно подчинился ему и принял как судьбину Божию. С одной стороны, для меня узкое кольцо все суживалось и суживалось без возможности дышать, а с другой — у меня за эти годы уединения явился ряд вопросов, для которых нужно и полезно мне быть заграницей. Увожу в душе своей святыни, храню веру, надежду и любовь, но Св. Русь все глубже уходит в Светлоозеро, а бесерменское все наглеет. Где Россия и как служить ей? И где и как служить Церкви, не внутренним, сокровенным деланием, для которых не существует где?, но историческим? Вот вопросы, которые теперь теснятся в душе. (...) Россия может быть спасена изнутри, покаянно-освободительным актом, который получит силу и власть во внешней жизни и проявится в возрожденной Москве (теперь нет Москвы, и весь вопрос в том — уже нет или еще нет?). Во всяком случае дело идет не к реставрации прошлого, которая невозможна, да в сущности и нежелательна, но о действительном обновлении, хотя и связанном с прошлым. Настоящее так мертвенно и страшно, а это будущее так дивно и так чудесно. (...) Влеком на Царырад, бывшую Византию, «Второй Рим», где никогда не бывал, но именно последнее время всего больше вникал в судьбу Византии, которая так прообразует Москву, «Третий Рим», если не в величии, то в падении. (...) Хотелось бы устроиться вблизи книгохранилища, чтобы иметь возможность отдаться работе. Поедем целой семьей (кроме Феди, которого не выпускают) и в сущности без всяких средств» («Россия может быть спасена изнутри...» (Неизвестное письмо отца Сергия Булгакова художнику М.В. Нестерову) / Публ. М.Н. Воробьева// Московский журнал. 1992. №6. С.2-3. Автограф из собрания Ф.С. Булгакова).

136

 

конференции были дорогие и святые моменты: русская душа рождается и ширится и сознает себя и светится своею красотою. В частности, обнаруживается оч<ень> твердая и определенная настроенность молодежи и трогательная любовь к русскому православию. И как Господь смиловался надо мною: та отравленность, тот страшный кризис церковный, внутренний мой «католицизм» разрешился: еще два-три месяца тому назад пребывание на такой конференции было бы для меня нравственной пыткой,

137

 

а то и целой<?> невозможностью. А теперь мир в моей душе. Я не отказался от того, что мне открылось, но что-то изменилось во мне, переболело, растаяло. Я думаю о соединении церквей, но спокойно, я люблю и радуюсь своей церкви, и если еще не здоров, то как будто на пути к выздоровлению. Господи, помоги мне.

[21] Во время конференции, особенно ночью, томили меня мысли о Феде, чувство вины пред ним, жалоба на то, отчего же это его нет среди студентов. И казалось, что нужно совершить какое-то усилие, и вот он явится. Господи, спаси его и помилуй!

 

15/28 июля.

Завтра день моего рождения, исполняется мне 52 года. Благодарение Господу, давшему жизнь, облагодеявшему и излившему на меня Свои дары и доселе хранящего меня в путях моих! День этот все страшнее становится, п<отому> ч<то> сознаешь, каким грехом и неудачей была вся жизнь, как недостойно воспользовался даром Божиим, и с каждым годом приближается Страшный суд Божий, на котором предстанешь безответен и нищ. Но вместе растет в душе и благодарность и удивление благости Божией, дающей высшее благо — жизнь творениям Своим. Любовной памятью объемлю всех отшедших — родителей моих, род-

138

 

ных, близких, ливенцев, которые баюкали мою детскую колыбель, няню Зинаиду и сказочницу Лизавету, о.Ивана из Сергиевской церкви41 вместе с причтом ее, Юлию Ник<олаевну>, Дм<митрия> Вас<ильевича>, о.Сергия, всех всех. Недавно получил от Лели (брата)42 письмо, что могилки наши неубраны, крест свалился, ограда — тоже, и нет средств сейчас это исправить. И нет надежды быть там и поклониться родному храму и могилам. Прошлый год я был в Ялте, в безысходности [22] и безнадежности, и никак не мог представить, что следующий день рождения застанет меня в Чехии. Где-то застанет следующий год и будет ли это в стране живых? На все воля Божия. С нами был Федя, а теперь его нет, Господь отнял его за мое равнодушие к нему, установившееся тогда в Ялте. Но уповаю на милость Божию. Теперь я не строю никаких широких планов, живу день ото дня, но хочу жить и работать для русских и для России. Совершается и со мною возвращение на родину, верность которой (внутренняя) подвергалась суровому испытанию. Сейчас я мучаюсь над своими диалогами «У ст<ен> Херс<ониса>», к<ото>рые некогда были для меня откровением, но к<ото>рые я перерос, растерял опять уверенность и переприспособляю и бьюсь. То, что было сказано лично, как исповедь, теперь говорится в третьем лице, т.е. теряет всю свою значительность и ответственность. И в тоже время мне еще нечего (или вообще нечего) ответить на свои собст­

_______________________________

41 В очерке «Моя родина» о. Сергий Булгаков вспоминает: «Но родина моей родины, ее святыня, была Сергиевская церковь, «Сергие», как сокращенно она называлась в обычной речи. Для нас она была чем-то столь же данным и само собою разумеющимся, как и вся эта природа. Она была прекрасна, как и эта природа, тихою и скромною красотой... Священник о.Иван, старенький, заикающийся, сама простота, сам ничего не вносил от себя в эту эстетику, но и не противоречил ей. Он был принят в это целое, потому что был принят этим храмом» (С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М., 1996. С.312).

42 Леля — брат С.Н. Булгакова, Алексей Николаевич Булгаков.

139

 

венные мысли этого диалога о России. И в тоже время чувствую, что эти мысли, выстраданные и выношенные в России, должны сделаться общим достоянием, это мысли России о России и они поэтому принадлежат не мне одному. Господи, благослови и помилуй! Сегодня день Володи. Как отошли уже мои милые братья Володя и смиренный Миша и прелестный Коля43! Царство им небесное!

 

[23] 16 июля вечер.

Благодарение Господу Богу: встретил рождение за богослужением. Вчера была всенощная, сегодня литургия и много треб. Служил, конечно, с чехами, причем посвящался во диакона ксендз, — это дело архипаст<ырской> мудрости Савватия, к<ото>рый, ничтоже сумняшеся, учинял это уродливое, противоканоническое действо, а я в нем в качестве сослужащего соучаствовал. Было жутко и тяжко, но, как говорится, мое здесь дело сторона. День провел с Вас<илием> В<асильевичем> Зеньк<овским>, была Юля. День прошел приятно. Конечно, нет-нет, да и вспоминается Федичка: где он, как, что с ним? Сегодня Неля видела его во сне. Молился сегодня о всех живых и умерших, к<ото>рые мой свет своим присутствием < боготворили? >... Господи благодарю Тебя за

_____________________________

43 Володя, Миша, Коля — в очерке «Моя родина» о. С. Булгаков писал: «Да, смерть была наша воспитательница в этом доме, как много было в нем смерти... Впрочем, все это уже было позже, в юношеском возрасте, но и в детстве смерть стояла к нам близко, никогда не отходя». Из братьев двое, обоих звали Косьма, умерли во младенчестве, брат Коля в пятилетнем возрасте, Миша — в детстве, Владимир — на пороге зрелости: «Старший брат Володя явился наиболее трагической жертвой наследственного алкоголизма. Он был прост сердцем, но неистов в страстях, алкоголь делал его безумным. Он погиб от чахотки, будучи уже священником в Москве... Младший мой брат Миша, робкий и кроткий ребенок, также погиб от чахотки (через две недели после Володи) в Ливнах... Но самая тяжелая рана была смерть Коли, прелестного, умного, одаренного мальчика в пятилетнем возрасте, общего любимца, с печатью херувима, предшественника нашего Ивашечки. Он болел горлом и долго боролся с болезнью...» (С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. С.316-317).

140

 

неизреченное Твое милосердие. Я знаю теперь, как я слаб и плох и ничтожен, как я загубил и в лености иждил и иждиваю свою жизнь. Н о все-таки уповаю на милосердие Божие. Дай мне силы на тот остаток жизни, который Ты мне даешь, послужить Твоей церкви, Твоему стаду, дай мне воспитать и возрастить чад, дай сохранить и увидать Федичку. Вот уже подкрались и дни оставления мирных Ирк и переезд в Прагу. Господь дал мирный месяц отдыха и жизни с природой. Чувствую свои силы восстановившимися, а нервы окрепшими. Благодарю Господа моего за все.

 

[24] 19.VII/1.V III. 1923. Прага, Гавличкова, 36. День преп. Серафима.

Вчера мы вернулись в Прагу и поселились в уютной и непривычно удобной, хотя и дорогой чрезмерно, квартире Верн<адских>. Господи, благослови наше жительство молитвами дивного преп. Серафима, дай нам дождаться Федички и жить здесь в мире и благополучии! От утомления вчера у меня были такие головокружения, что моментами становилось страшно, не за себя, п<отому> ч<то> предаю себя в руце Божии, но за беспомощных оставляемых. Но на все воля Божия!

 

22.VII. День св. Марии Магдалины.

Памятный день! Пять лет назад в этот день служил я первую свою службу в Кореизе и говорил первую проповедь по желанию о. Василия и народа. День Муночкиных именин, к<ото>рый всегда был какой-то напряженный, и день начала заболевания Ивашечки. Сегодня я служил, дети были в церкви. Утром крестил (в первый раз) еврея-студента. Очень устал.

 

25 июля.

Ивашечкины дни, здесь в Праге44. Я всматриваюсь в его портрет, жадными и как будто новыми глазами

_______________________

44 Ивашечка — средний сын С.Н. Булгакова, умер 27 июля 1909 г. — 3 лет и 7 месяцев от роду от дизентерии. Смерть его, послужившая религиозным потрясением для Булгакова, была рубежом, после которого он окончательно вернулся в Церковь. О своих переживаниях С.Н. Булгаков говорит в отрывке «Из интимного письма», вошедшем в книгу «Свет Невечерний» (М., 1994. С. 17-18). См. об этом письма С.Н. Булгакова: М.О. Гершензону от 29 августа 1909 (публ. М.А. Колерова в сб.: Неизвестная Россия. XX век. Книга 2. М., 1992. С. 132), А.С. Глинке-Волжскому от 12 августа 1909 и 27 августа 1909 (Взыскующие града. Хроника частной жизни религиозных философов в письмах и дневниках / Сост. подг. текста и комм. В.И. Кейдана. М., 1997. С.205-208). М.К.: См. также письмо С.Н. Булгакова Г.А. Рачинскому от 27 сентября 1909, впервые процитированное В.В. Саповым (С.Н. Булгаков. Свет Невечерний. М., 1994. С.369). Здесь оно приводится полностью: «Кореиз, Олеиз. 27 септ. 09. Милый Григорий Алексеевич! Спасибо Вам за Ваше дружеское, любящее письмо. С тех пор, как нас постигло наше горе, я оказался в каком-то благодатном облаке любви, незаслуженной и иногда неожиданной, это — ток, идущий оттуда..., Как изобразить Вам пережитое? Скажу одно: я еще никогда не переживал такой муки в своей в общем благополучной, хотя и не свободной от утрат, жизни. Мальчик этот наш (Ивашек, 3 л. 7 мес.) был совсем особенный, необыкновенный, с небесным светом в очах и улыбке. Всегда вспоминаю, что родился он в Христову ночь, когда к заутрене звонили колокола. Вестник неба и ушел на небо. Его болезни почти все лето, но особенно страшные муки при обостренном, гениально и потусторонне освещаемом сознании перед смертью можно забывать только в «силу низости карамазовской», и воспоминание должно навсегда оставить трещину в сердце, внутренний надлом. Но и те благодатные осенения, которые переживал я у гроба, ни с чем не могут сравниться. Скажу Вам коротко, что пережитое в нынешнее лето было самым для меня значительным событием в ряду религиозных переживаний моей жизни, «тот мир» стал для меня не фразой и не пустым местом (конечно, безусловно пустым он не был и раньше, п.ч. всего три года назад я потерял мать)... Я так мало мало доверяю себе и серьезности и стойкости своих настроений, что не стану сам подводить итоги.» (РГАЛИ. Ф.427. Оп.1. Ед.хр.2689. Лл.2-3).

141

 

и предо мною встает его ангельское личико. И слезы душат, а вместе радость и благодарность Творцу. Господи, как прекрасно, что у нас есть Ивашек, как радостно, как неотъемлемо и как бесконечно значительно то, что произошло уже 14 лет назад в [25] далеком, но и бесконечно родном и милом Олеизе. И неужели же его увижу, он меня встретит в том мире. И при этой мысли безумная радость и страх вместе меня охватывает: неужели же близится он, этот час?

142

 

Иногда я представляю себе, что это так и будет: вдруг в душе загорится его образ, к<ото>рый так беден и тускл в моей нищете, почувствует его зов, его приближение, его свет и радость. И не вынесет душа оков тела, рванувшись к нему, разорвет их... Но я не достоин такого конца, хотя к нему и призван, не напрасно же послан был нам Ивашек, даны его страдания, его Голгофа: «не хоцется, не хоцется... Хоцется!» На что он согласился тогда; белый мальчик? что он принял и постиг, и это постижение нездешней мудростью было на его челе? О, мой мальчик! Господь, верю, Твоими молитвами, дает мне молиться в твой день вмч. Пантелеймона, будет моя служба. О, Господи, как благ Ты и милостив ко мне. — О Феде нет пока вестей, кроме того его, большого и хорошего, письма. Живем тихо. Я занимаюсь, стараюсь собраться с мыслями. В воскресенье осматривали старую Прагу — храмы св. Георгия, Лоретто, — хорошо это! Иногда я чувствую такое давление в груди и головокружение, что, кажется, я уже разрушаюсь. Воля Господня!

 

[26] 27 июля 1923. Кончина Ивашека. День вмч. Пантелеймона.

Сегодня я совершал литургию, молился об Ивашечке. Господь дал мне службу и светлую молитву. Мир земле родной, где его святая могила! Приведет ли Бог поклониться ей и сложить там усталое тело? На все воля Божия, но по человеческому разумению нет на это надежды. А я-то, безумец, прежде высматривал себе место могилы у ног его, ревновал, беспокоился, как бы этого места не заняли другие, и вот Господь судил все иначе... Возвратясь домой, застали письмо, из к<ото>рого узнали, что и бабушку45 выселяют из Крыма. Сынам злобы не терпится, и изобретают себе развлечения. Она так вросла в Олеиз, она была от него неотделима, и теперь ее отделяют. Не значит ли это отделение и от земной ее оболочки? Или дух ее перенесет и эту утрату уже опустевающего гнезда? Тяжелое

______________________________

45 Токмакова Варвара Ивановна — мать Елены Ивановны.

143

 

и страшное совпадение. Господи, помоги ей! Она имеет великое сердце, и Ты знаешь это, Милостивый и Правый! Если уйдет оттуда она, значит мы навсегда лишены своей родины, последнего родного угла. Такова воля Божия!

 

[27] 6/19 авг. 23. Преображение Господне, пред литургией.

Светлый праздник Господа светов... Год назад я был в Ялте, служил в этот день раннюю литургию и во время поздней наблюдал с балкона красивую картину освящения плодов под южным солнцем. Мне тогда не снилось, что через год я буду я далекой и чуждой Праге, среди новых людей, в новой обстановке. И невольно думается и о том, что будет через год... Да будет воля Божия! Живем по прежнему в неизвестности: оставлена ли бабушка или выслана. В последнем случае это будет для нее смертный приговор, она зачахнет и захиреет вне своего Олеиза. И о Федичке тоже нет известий, как он выехал и выехал ли. Получили его карточку, такой он рослый, крупный и детски ясный и простодушный. Идут вести и о движении в России против живой церкви под водительством патриарха, который однако, очевидно, подписал приготовленные чекой бумажонки ради блага церкви. Будущее покажет, правилен ли был этот расчет, п<отому> ч<то> эти враги не дремлют и знают, чего они хотят. Это время продолжаю заниматься вопросами папизма, стал знакомиться и с старо-католической литературой46 и нахожу в ней много интересного и, действительно,

___________________________

46 Старокатолики — члены католической церкви, отделившиеся от римского католицизма после I Ватиканского собора (1869-1870), когда часть немецких католиков, ориентируясь на теолога И.Деллингера, отвергла ряд решений собора, прежде всего — принятые собором догмат о непогрешимости папы и непорочном зачатии девы Марии. Выразителями этого движения были профессора богословских наук в римско-католических богословских факультетах университетов в Мюнхене, Бонне и Бреславле, Деллингер, Фридрих, Шульте, Рейнкенс и др., с чьими трудами, вероятно, и знакомился о.Сергий. Позднее старокатолики присоединились к Утрехтской церкви, сохраняющей апостольское преемство. Старокатолики признают учения первых семи великих соборов и доктрины, принятые до раскола церквей, и не принимают догмата о непогрешимости Папы, римско-католической интерпретации добавления к Символу веры — филиокве, а также догмата о непорочном зачатии. В России движение старокатоликов было воспринято православной интеллигенцией как «возвращение к древне-вселенскому преданию», активные сношения со старокатоликами продолжались с 1871 по 1877 гг. (начало русско-турецкой войны). Указом св. Синода от 15 декабря 1892 г. была образована комиссия под председательством архиепископа финляндского Антония (Вадковского) для выяснения условий и требований, которые могли бы быть положены в основу переговоров со старокатоликами, ищущими объединения с православной церковью. Однако соглашение так и не было достигнуто. Среди горячих сторонников объединения со старокатоликами был славянофильский публицист генерал А.А. Киреев. См. его статьи о «старокатолицизме»: А.А. Киреев. Сочинения. Часть вторая. Политика и полемика. СПб., 1912. С.65-145.

144

 

убийственного для Ватикана и, главное, все больше раскрывается значение иезуитства. И все же: я не могу еще понять: что же означает Ватиканский собор, вместе с иезуитством: к жизни это или к смерти католич<еской> церкви?

 

[28] 8/21.VIII.1923.

Вчера получили известие, что бабушка оставлена доживать в Крыму! Благодарение Господу! А Федя все еще остается в ожидании денег, Господи, помоги ему. Я живу изо дня в день, читаю книги, трезвею от своего католичества, но, вместе с тем, и теряю тот видимый, хотя и иллюзорный исход, который оно мне давало. Не есть ли это во мне плод растерянности? Но нет, я и теперь сознаю, как нужно мне было пройти и этим путем, чтобы излечиться от славянофильского верхоглядства и самодовольства. Но, вместе с тем, моя жизнь как-то сузилась и опровинциалилась, лишилась мировых перспектив. Но, м<ожет> б<ыть>, это и нужно, чтобы мне собраться духовно. Смиряться нужно перед обыденностью, ибо в сердце должны гореть светочи... В Преображение у меня был тяжелый случай, который отнюдь еще не исчерпан: обратилась ко мне женщина, к<ото>рая от тоски пыталась покончить с собой, при этом из нужды зани-

145

 

мается проституцией и однако влечется к Богу, хочет покаяться и говеть... Боже, научи, дай мне любовь и разум, дай мне помочь этой несчастной жертве... Как в Крыму в тот страшный год, когда я так много прегрешил перед совестью своей и так бессилен оказался к любви, также и здесь к любви зовет Господь, а ее нет в сердце, но зажги, Господи, помоги чрез раба Твоего рабе Твоей.

 

[29] 13/26.VIII.

Она не пришла! Я чувствую себя глубоко виноватым. Мне надо было все оставить и идти за ней, а я отправился домой с семьей... отдыхать. Вот новая жертва моего бессердечия, что с нею сталось теперь! Разумеется, я не знаю ее, что она за человек, но в своей совести-то знаю, как я пред нею виноват. Приходил Христос в образе меньшого брата и я не посетил Его...

По ночам в бессонницы думаю об этом, думаю и о Федичке, о том, как мало о нем думаю, как мало его люблю, ежечасно забываю о нем. Вот и в Ялте: оч<ень> скоро наступило время, когда я перестал его замечать, погруженный в себя и в свои мысли. Господи, какое было бы утешение и облегчение, если бы мы были вместе. Но нет на это воли Божией. Сегодня Муночка говела, по собственной инициативе, такая хорошая и светлая. Помоги ей Бог!

— Продолжаю возиться с папством и окончательно, благодаря знакомству с материалом в исследованиях старокатоликов и др., вижу, что Ватик<анский> собор это шантаж и тупик47, завершение того процесса, к<ото>рый и начался с реформацией, и вообще догматический папизм мною, благодарение Богу, пережит. Но чту же Ватикан и чту католичество. Ересь? Так просто я уже не могу и не хочу решать вопрос, но что же чту? Во всяком случае я чувствую себя те­

____________________________

47 Ватиканский собор, двадцатый по счету собор католической церкви, заседал с 8 декабря 1869 по 20 октября 1870 г. в Риме. Он провозгласил догмат о «непогрешимости» (infallibilitas) папы, безошибочность догматических и церковных постановлений папы, провозглашаемых им ex cathedra, в качестве главы церкви.

146

 

перь спокойно, у меня развязаны руки, чтобы остаток жизни провести на церк<овной> работе. Слава Богу!

 

[30] 20.VIП/2.IX.1923.

Дни идут. Изо дня в день читаю книги — о католичестве — с одним единственным результатом, чтобы освободиться от самогипноза, под к<ото>рый я попал, и освобождаюсь, но есть ли это работа, на к<ото>рую можно отдавать остаток жизни? Однако, вместе с освобождением, зреет ведь какая-то общецерковная дума и, когда я оглядываюсь назад, в пору до заболевания католичеством, к<ото>рое я теперь изживаю, я был в детском неведении таких вопросов, которых теперь важность я знаю, и я был бы не современником своей современности и не был бы готов быть там, куда меня бросило веление Божие. Словом, я должен переживать католичество, но я все спокойнее и спокойнее, слава Богу! Главное, папство потеряло для меня былое обаяние, хотя папа-первосвященник остается для меня мистическая точка мира, к<ото>рую я ощущаю, слышу здесь <на> расстоянии. Сегодня виделся с еп<ископом> Вениамином, он бодр и свеж душою как и был, но, освободившись от врангелевщины и отдавшись церковности, лучше и, главное, умудреннее. Разговаривали и с ним о католичестве, с к<ото>рым он имел опыт и к к<ото>рому он относится не плохо. Он жалеет католиков. Неужели это верно? А ведь верно, п<отому> ч<то> насколько католичество больно папизмом, их жалко. Но говорили и о другом: о новых орденах, о новых формах монашества, и он здесь не возражает на мои идеи и настроения. Однако [31] когда я сам пытаюсь продумать их до конца, то я вижу, что у меня в действительности нет (или еще нет — that is the question) конкретного. Так ли я бездарен или же это все новая мечтательность? Я теперь оторвался от России, и у меня нет поэтому такой живой и непосредственной боли и тревоги о тамошней беспомощности и бесхарактерности, но ведь это не значит вовсе, что ее на самом деле нет. Так вот в чем же дело: есть ли это моя собственная, личная бесхарактерность,

147

 

которой я не умею и главное не хочу помочь настоящим подвигом и потому мечусь в католичество, или же на самом деле во мне говорит подлинный голос церк<овной> истории — gesta Dei per Sergium48? В Ялте мне казалось очевидным последнее, теперь уже не кажется, теперь я как-то опять дезориентировался, и молю Господа помочь мне, научи мя оправданием Твоим! Католичество, конечно, не то, чтó я воображал в Ялте в своем кабинете, но от этого оно не менее сильно в деле действия в миру, и не остается ли все-таки долг у него учиться? А главное, все-таки остается боль разрыва церковного и неполнота церковного тела без главы, без первоиерарха, хотя и не ватиканского уже? Я нахожусь на перепутье, но уже далеко, далеко отошел от ялтинского настроения, с которым приехал.

О Феде нет новых известий. Порою мне кажется, то это особая воля и милость Божия, что он остался в России. Муночка как будто — медленно и трудно — рождается к духовной жизни, освобождается ее лучшая и подлинная сторона. Помоги [32] ей, Господи! А вот для воспитания Сережи я ничего не делаю, грех мне. Книг религиозных у меня нету, а сам я как-то не нахожу себя для детей. Так что остаются только внешние молитвенные навыки, к<ото>рые я ему привил с детства. Неблагодарный возраст, и я нерадивый. Рассуждаю о воспитании России, а между тем ничего не проявляю там, где это непосредственно вверено мне Богом, хотя, разумеется, никакая нарочитость и натаскивание не ведут к настоящей цели. Воспитывает добрая атмосфера семьи, а ведь у нас она — добрая, разумеется, благодаря Неле!

Вспоминал сегодня в разговоре с владыкой о чудесном возвращении Феди, и опять сердце исполнилось восторгом о чудесах Божиих. И тогда веришь, — спасет Господь Россию!

________________________

48 Деяния Божии через Сергия (лат.)

148

 

22.VIII/5.IX.

Сегодня католический день: утром был о<тец> Глеб В<ерховский>49 неожиданно появившийся,

__________________________

49 Верховский Глеб Евгеньевич — русский католический священник восточного обряда. Родился в Костромской губернии, отец — изобретатель, изобретший кассовую машину «Универсал», широко используемую тогда в магазинах, мать — урожд. Бульмеринг, из Прибалтики. По окончании гимназии поступил в Академию художеств, был одним из основателей «Мира искусства», учился в Львовском Студитском Научном Институте, в Духовной семинарии в Англене (Бельгия), в Католическом Университете в Инсбруке. Рукоположен во священника в Константинополе в 1914 г. Был сотрудником экзарха католиков восточного обряда в России Леонида Федорова. В России жил во Львовской, Киевской губерниях, перед революцией — в Петрограде, женился на русской католичке, имел двоих детей. О. Сергий Булгаков общался с ним в Константинополе: «Ко мне ходит о. Глеб В., католик. С одной стороны я ему не верю, инстинктивно сжимаюсь перед ним, как перед змеей, чувствуется какая-то лживость, задняя мысль, лукавство, «иезуитизм» во всей его повадке, а в то же время в церковном сознании я с ним, я к нему ближе, чем ко всем нашим, ... я вслушиваюсь в его речи, выспрашиваю его с тайным сочувствием. Вероятно, он и сам не подозревает, насколько я к нему близок, хотя, конечно, поражен (и, наверное, описывает кому следует) переменой, во мне произошедшей с 1917 г., когда мы виделись. В сущности мы единомышленники, но боюсь, не одинок ли и не так же ли бессилен и он в своей церкви, как и я в своей. Мы оба вывихнуты, он в католичество, в которое теперь и обращает (увы! Он может то, чего я уже не могу!), а я в схизму, которой уже не разделяю. Оба мы — уроды, опередившие свое время» (Цит. по: С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. С.362-363). Диакон Василий фон Бурман оставил воспоминания об о.Глебе в Праге: «О. Глеб был высокого роста, носил рясу с наперсным крестом, на голове — меловую скуфью; небольшая борода была подстрижена, как он говорил, ... la Innocent X. Все в его внешности говорило о принадлежности к восточному обряду. Несомненно, о.Глеб был человеком весьма одаренным, прекрасным портретистом, иконописцем, легко и быстро писавшим стихи, прекрасно знавшим несколько языков, особенно латинский, на котором мог говорить совершенно свободно. Он был настроен мистически, был убежденным католиком «восточного благочестия». К сожалению, «восточность» о. Глеба имела нехороший оттенок, доводивший его до ненависти к латинянам и всему латинскому. В этом отношении играл роль не только чуждый о. Глебу юридически-канонический порядок латинян, но и, если так выразиться, их порядок мышления. О.Глеб, несмотря на священнический сан, оставался внутренне свободным художником и всякое стеснение извне клеймил латинством... Будучи исключительно интересным собеседником, о.Глеб совершенно разочаровал бы того, кто стал бы искать у него глубоких духовных познаний и подлинного аскетизма. Сидеть часами в табачном дыму за пивом и беседовать несколько часов подряд на разные, даже религиозные темы, было еще слишком мало, чтобы показать на себе пример восточного благочестия и отрешенности от мира. Засиживаясь поздно по вечерам, о.Глеб с трудом вставал в положенный час, вынужден был торопиться и едва поспевал к литургии; случалось нередко, что он приходил с опозданием несмотря на такси, к которому он прибегал в таких случаях. Много народа перебывало на квартире, которую о.Глеб занимал в старом дворце, принадлежащем графам Коловрат... Когда кто-нибудь приходил неожиданно, о.Глеб имел обыкновение сметать одним движением руки все, что лежало в этот миг на столе, прямо в ящик, где был поистине неописуемый хаос, составленный из самых разнообразных предметов. Говоря о беспорядке в квартире о. Глеба, нужно учитывать и то, что он очень много курил и поэтому пепел в довершение к прочему, был у него разбросан повсюду...» (Диакон Василий ЧСВ [фон Бурман]. Леонид Федоров. Жизнь и деятельность. Рим, 1966, С .741-742).

149

 

вечером p<ater> Omez50. Целый день разговоры. Нельзя сказать, чтобы я обрадовался о. Глебу, п<отому> ч<то> приехал он сюда ведь для душехватства. Странное впечатление он производит. После полугода в Риме он в раже: ругает папу дураком, самоуверенным, ничего не понимающим, а «камарилью» — нет слов, и дураками, и бездарностью. Называет болотом, где полно лягушек и плавает кард<инальская> шляпа. А в то же время приехал сюда от вост<очной> конгрегации, уловлять... Я не могу понять, как не могу и верить этому ч<елове>ку. Лично для себя я [33] был бы даже скорее доволен его появлением, но, очевидно, он заведет разговор об об<щест>ве соединения церквей, а это мне сейчас совсем не ко двору. Просто мне не до того, и теперь даже вредно. Здесь приходится с проте-

_________________________

50 рèге Jean Omez — лицо не установлено

150

 

стантизмом бороться. Еще не знаю, справимся ли с конференцией, и даже не знаю, смогу ли на ней быть. А это общество явится источником недоразумений, скуки без всякой нужды. Одним словом, флага этого я сейчас не выкину. — Совсем другое впечатление производит o.Jean. Он кажется мне чист, благочестив, хотя и здесь недоверие остается: зачем ему понадобились русские и русский язык? Много и интересно рассказывает про чудеса Лурда51, про почитание Богоматери во Франции и под. В воскресенье пойду к нему и вместе с ним в Эммаусский монастырь в библиотеку.

 

27.VIII/9.IX.

Вчера и сегодня я служил в студенч<еском> общежитии Страшнице. Уже несколько месяцев дожидал я возможности прорваться в это тяжелое и трудное место, где наша молодежь скучена, как сельди в бочке, и духовно дичают. Господь благословил, и я чувствовал себя за богослужением вчера и сегодня в молитвенном восторге, п<отому> ч<то> слышал сердцем, что я здесь был нужен. У меня даже вчера за всенощной сорвалось в проповеди смелое до дерзости, но как-то непроизвольно вырвавшееся слово: Христос в Страшнице! Однако мои восторги были омрачены, а частью и посрамлены дальнейшими рассказами о том, что на днях несколько десятков «зайцев» выселяются из Стр<ашницы>52, к<ото>рую они переполняют. (Одного [34] такого «зайца», только что пришед-

_______________________

51 Lourdes — город во французских Пиренеях. Знаменит пещерой, где в 1858 г. благочестивой девушке Бернардетте Субиру явилась Божия Матерь и сказала: «Я Непорочное Зачатие». Около пещеры открылся чудотворный источник, притягивающий к себе множество паломников.

42 «В печальном положении находится вопрос о студенческих общежитиях. Общежитие в «Страшнице» перегружено. Чехословацкими властями пребывание в «Страшнице» студентам, не имеющим видов на жительство, выдаваемых русским гражданам чехословацким министерством иностранных дел (так называемых «пруказов») разрешено было только до конца сентября» (Руль. №866. 4 октября 1923. С.4).

151

 

шего из Болгарии, я вчера видел. И я почувствовал себя бессильным и пристыженным перед этой бедой, и сегодня все думал, — не о том, что я скажу, но о том, что я имею право по совести сказать, без обмана. И говорил вяло, не так, как вчера. Но все-таки благодарение Богу за этот день! Я знаю свое недостоинство, и всегда искренно удивляюсь и немного пугаюсь, когда со мною лично что-н<ибудь> связывается, однако здесь я удовлетворен — этим началом. Но, Господи, как много жатвы и мало делателей.

— Вторую половину дня по католикам: сначала был в доминик<анском> монастыре 13 в., где живет p.Omez, а затем мы с ним ходили в Эммаусский монастырь, — древний и оч<ень> интересный, и я смотрел их библиотеку, — до 45 т<ысяч> томов. Производит это большое впечатление. Наблюдал богослужение, торжественную мессу в св<ятого> Витта 8-го сент<ября> и сегодня в Эмм<аусском> вечерню. По мере того, как знакомишься, это богослужение утрачивает свое первоначальное очарование (тоже, конечно, относительное) и начинает надоедать. Вернулся усталый. От Феди и из Крыма нет новых вестей. Муночка, бедная девочка, затуманена. Господи, смилуйся над нею, сохрани и спаси!

 

[35] 29 августа / 11.IX. День усекновения главы Иоанна Предтечи.

Вчера и сегодня у меня было богослужение в Свободарне у русских студентов. Отправляясь ко всенощной, я по дороге был омрачен дрязгами, ревностью что ли. Я, очевидно, грешу самомнением, что около меня это клубится. Вечером был на исповеди еп. Вениамина, — вот у кого надо учиться исповедоваться. Сегодня на богослужении был p. Jean Omez, к<ото>рый после участвовал и в чаепитии, устроенном студентами. Очень мне было приятно его присутствие. На богослужении было холодновато (не так как в Страшнице), хотя я превозмогал с Божьей помощью. Говорил и слово, как на том, так и на другом богослужении. Как трудна работа среди наших студентов: приходишь — уходишь, а они остаются одни. Да и какая из них часть

152

 

в действительности посещает богослужение? А остальные? как они живут? А ведь может ли быть лето более благоприятное, нежели страда изгнания. Остаются избранные Богом души, как сестры Р<ейтлингер>53, но они светятся самим Богом зажженным в них светом. Надо иметь больше любви и самоотверженности, чтобы быть им действительно нужным и полезным, пробивать кору их прозаической борьбы за жизнь. Как и в Стр<ашнице>, и здесь мне говорили о выселении из Чехии 161 человека, беспаспортных. Какая их судьба? О, горечь эмиграции! Будем суетиться и хлопотать, чехи не выкинут заграницу! Но благодарение Господу за это богослужение и за Его милости!

 

[36] 7/20.IX.1923. Прага. Канун Рожд<ества> Бог<ородицы>.

Итак, минул год с того дня, когда в солнечный летний день явился ко мне часа в 3 еврей Израилев в сопровождении агента и предъявил ордер на обыск и арест. Обыск кончился ничем, арестован я не был, к общей радости, но это было только преддверием наступающих событий, в результате коих я здесь. Прошел год чудес, снов, неожиданностей. Жизнь моя изменилась до полной противоположности: из безвестного священника советской провинции

_____________________________

53 Юлия Николаевна (в монашестве сестра Иоанна) (см. прим. 36) и Екатерина Николаевна, в замужестве Кист (1901-1989) — художница, 1918-1922 гг. вместе с сестрой провела в Крыму, после смерти матери от тифа перебрались за границу, в Варшаву, к работавшему гам отцу, через год переехали в Прагу, где русской молодежи предоставлялись стипендии, в Праге Е.Н. сблизилась с Мариной Цветаевой. В Праге Е.Н. училась в университете, в Академии художеств, закончила Архитектурный институт. Несмотря на то, что ей не удалось стать архитектором, она достигла значительного совершенства в прикладном искусстве без специального образования. Состояла в РСХД в Праге. Жила с семьей в Праге до возвращения вместе с мужем и сестрой в СССР в начале 1950-х гг. Жила в Ташкенте (Н. Портнова. История одной судьбы или конец эпохи. Е.Н. Кист (Рейтлингер). 1901-1989 // Вестник РХД. №174. II-1996/1-1997.

153

 

я в европ<ейском> городе снова профессором среди учащихся. И сколько пережито за этот год: арест, высылка, разлука с близкими и прощание с приходом, Констант<инопольское> сидение, затем Прага. И внутри какая работа шла и идет. Когда явился Израилев, я только что окончил свое письмо-исповедь о.Павлу о своем уклоне к католичеству и именно папизму54. Это была самая глубокая точка этого движения, и затем по воле Божией я выброшен был в области папы, чтобы узнать на опыте, прав ли я был. За этот год страданий, опыта, изучения и размышлений сильно побледнело мое католизирование и, кажется, парализован папизм. Непрерывное изучение и размышления меня от него освобождают, и я все более чувствую себя снова православным. Но все пережитое за-

_______________________________

54 Письмо, датированное 17.VIII. — 1.IX.1922 г., «Jaltica (Письмо к другу)», сохранилось в семейном архиве Флоренских. В нем, в частности о.Сергий писал: «Это было в одну октябрьскую ночь 1921 г. в Ялте: в ночной тоске неслись мои всегдашние думы о России, о православии, о будущем. И вдруг... «была на мне рука Господня» — иначе я не умею этого определить и понять — налетел на меня вихрь, сердце забилось, и что-то явственно и несомненно проговорило во мне в ответ: в Рим! Свидетельствую, что это было для меня самого ново, неожиданно и как-то принудительно. Мысли понеслись, обгоняя и тесня друг друга, развертывая свою панораму. После этой ночи я — еще раз в жизни — встал новым человеком, с новой идеей в душе, с новой темой жизни... Я был в каком-то радостном изумлении и ужасе, я боролся с Богом и спорил с Ним. Ибо знал я, что это для меня географически значит, знал, как слабы мои силы, знал, что на эти, немногие уже, остающиеся годы старости возлагается непосильное бремя, но Бог — сильнее нас и нельзя Ему противиться. А вместе с тем были и свет и радость и новая жизнь... Удивительна поверхностность, с которой всегда судят о папе, как о внешнем авторитете, но ведь в таком случае внешним авторитетом будет и Христос, а Его Евангелие — corpus juris. Но в том-то и дело, что папа, plena potestas, непогрешимость и безусловность церковной власти, есть, прежде всего, внутренний факт, который мы находим в душе, в глубине церковности: он не дан, но задан, s’il n’existait pas, il faudrait l'inventer <ecли бы его не существовало, то его следовало бы выдумать>».

154

 

ложило [37] во мне глубокую и неистребимую жажду сближения и ответственность за это. Я хочу сделать все, что могу, чтобы расчистить для себя поля истории. Я не чувствую греха в своем папизме (м<ожет> б<ыть>, было это заблуждение по слабости моего ума и впечатлительности натуры, моя реакция на «живую церковь»), но Господь ответил мне на мои вопрошания высылкой в тот момент, когда я дошел до точки, и надо было новое. Верю, что Господь укажет мне путь и далее, ибо зрю над собой руку Его. Что будет с нами чрез год и где мы будем? Теперь и не пытаешься приподнять завесу, — где Господу будет угодно! — Муночка ведет тяжелую, душу изводящую переписку с Н.Н., бедная девочка, здесь она на высоте и заслуживает всякого уважения, но и здесь неудачница. Поступает в конце концов на медиц<инские> к<урсы>, — помоги ей Господи, трудно было ей на это решиться. Федя хорошо учится, пишет славные письма, только бы ему не кр<асная> ар<мия>, а то верно Бог судил ему остаться в России. Так <решено было при?> нашем выезде.

 

8/21 сент. Рождество Богородицы.

Благодарение Господу, была торжественная служба, было так светло и радостно на душе. Говорил о «непорочном зачатии» (т. е. по существу). Сегодня первое чаепитие после вечерни. Как чувствуется связь с родными оставленными! Как вспоминается прошлый год!

 

[38] 16/29 сент<ября>.

Вот миновали и праздники. Праздничное собрание 8 сент<ября> в общем удалось. Всему тон дало богослужение, и я сразу почувствовал какую-то мистическую наполненность. Говорил слово о Софии, Премудрости Божией. Народу было довольно, и был подъем. Трудно будет поддержать дальше это настроение, но пока Бог благословил; конечно, устроить было бы невозможно без самоотверженной помощи молодежи, больше всего Юли, к<ото>рая трогательно мне служит и, м<ожет> б<ыть> предана больше, чем следует, о чем ее и остерегаю. (Какой сложный, трудный и тяжелый переплет получается

155

 

из отношений к ней П<етра> Б<ернгардовича> С<труве>, смешанных из духовного восторга, насколько я понимаю, пред ее возвышенностью и чистотой, а вместе и нек<ото>-рого старческого и, б<ыть> м<ожет>, трагического, упадка). Воздвижение Госп<одне> прошло светло и торжественно. День мамы, — ее кончина. Служил панихиду после службы с милыми студентами. Господи, как милосерд ко мне Господь: после такой грязной, пустой ленивой жизни дал мне священство и удостаивает в великий день сей служить самому панихиду о маме: мое сердце исполнено такой благодарности и удивления. Говорил о Кресте. Была большая (письм<енная>) исповедь Г.В. Фл<оровского>, как отец духовный я принял его в сердце. Слава Богу!

Вчера у нас было маленькое по числу (П<авел> И<ванович> Н<овгородцев>, В<асилий> В<асильевич> 3<еньковский>, Г<еоргий> В<асильевич> Ф<лоровский> и я) совещание55, но очень важное по значению: [39] порешили немедля приступить к образованию правосл<авного> братства во имя Пресв<ятой> Богородицы, — из церк<овной> интеллигенции, это «орден», к

____________________________________

55 Совещание предшествовало учредительному собранию, состоявшемуся 9 октября в квартире Булгакова, на котором было по предложению Карташева восстановлено созданное в 1918 г. в России Братство во имя Св. Софии.

М.К.: «Братство было названо именем «Софии» довольно случайно, и не по инициативе о.Сергия. Он предлагал назвать его «Успенским», по имени великой Московской святыни, Успенского собора. Тут вмешался Карташев. Он находил здесь «Московскую узость». До-Московские храмы были Софийские, в Новгороде и Киеве! Это было на предварительном совещании о «Братстве» в Праге. На нем был и Вернадский» (Из писем о.Георгия Флоровского Ю .Иваску // Вестник РХД. №129-130. 1979. С.45-46). Интересно, что Булгаков, в 1923-1924 бывший духовником П.Б. Струве, в это время и в описываемой ситуации советовал Струве ориентироваться в своей религиозной жизни на культ Богородицы: в записной книжке Струве за 1923 в качестве молитвенного руководства записан именно «Акафист пресвятой богородице» (ГА РФ. Ф.5912. Оп.1. Д.5. Л.7 об.).

156

 

к<ото>рому уже давно влечется мысль разных и с разных сторон. Если благословит Господь, это может иметь оч<ень> большое значение для Церкви. Как милостив Господь, я так излечился от своего заболевания католичеством, что могу с чистой совестью и спокойно стать во главе (ибо так естественно намечается мое положение как духовного лица) православного братства. Я не перестал любить католичество церковной любовью и жаждать единения церквей, но я совершенно вышел из-под гипноза папизма, пережил его. Я не жалею, что я это пережил и выстрадал, ибо для меня стало дорого и нужно католичество, как Церковь Христова, но я вижу теперь историч<ескую> ограниченность, условность и церковную ложь католичества, — именно в папизме (не в примате Рима, к<ото>рый я вполне и радостно признаю). Не католичество лечить и спасать от папизма православием, а православию многому надо учиться хоть и не в божественных, но человеческих делах — у католичества. Поэтому только теперь я мог ответить на письмо Е.В.Б.56, к<ото>рая верно слышала бурю в моем сердце и смущалась ею, и я ей все это время не мог писать.

— За эти дни пришла скорбная весть из Ялты: все мои собратья по священству были вызваны в Симф<ерополь> и [40] высылаются из Я<лты>, и в том числе мой возлюбленный о.Сергий Н.Щ.57 Какая скорбь! Старики, семьи,

______________________

56 Елизавета Васильевна Бобкова — симферопольская знакомая о.Сергия.

57 Священник Сергий Николаевич Щукин (1871-1931) — в «крымский» период жизни о.Сергия Булгакова и во время написания дневника протоиерей Успенской церкви в Ялте. Родился в г. Великий Устюг, в семье священника. Окончил СПб. Духовную Академию кандидатом богословия. Его внешность: «небольшого роста, худенький, скромный, очень русский, с маленькой светлой бородкой и двумя вьющимися локонами по сторонам лица. Глаза светлоголубые, ясные и необыкновенно ласковые» (Игуменья Евдокия. Воспоминания об о. Сергии Щукине // Вестник РХД. 1977. № 122. С. 185). 3 августа 1911 г. С.Н. Булгаков писал М.К. Морозовой: «С о. С.Щукиным я виделся не раз и как-то очень к нему прильнул сердцем» (Письма С.Н. Булгакова к М.К. Морозовой // Вестник РХД. №144. С. 128. Сотрудничал с издательством «Путь», где опубликовал сборник статей «Около Церкви» (М., 1914). Избран от Таврической епархии вместе с С.Н. Булгаковым на Собор Православной Российской Церкви 1917-1918 гг. Неоднократно арестовывался большевиками. Был вызван в ГПУ в Симферополь, где ему сказали: «Вы слишком популярны, выбирайте любой город». С 1925 г. служил в Никольской Спасо-Лесковской церкви на Арбате. Упал и разбил голову, умер в больнице.

 

157

 

нужда, горе семей и приходов, духовное опустение целого города и торжествующая антихристова наглость, к<ото>рая плюет в русскую душу... И мне так стыдно перед ними своего здешнего благополучия. Господь меня не удостоил креста избранников Своих. А вольно возложить его, хотя бы подвигом вольного креста, — молитвы и поста — я слишком <изнежен?> и холоден. Господи, помилуй и вразуми окаянного!

От Федички идут светлые, бодрые письма. Он в Москве, учится, работает, живет культурно. А все же порою нападает такая страсть его видеть и страх и тревога о нем. Но да будет воля Божия! Сегодня и завтра буду служить опять в Страшнице — доме студенческих скорбей и нужды. Помоги, Господи!

 

20.IX/3.X.1923. Prerow, на конференции58.

_____________________________

58 Первая русская студенческая христианская конференция проходила 1-8 октября в Пшерове, Чехословакия. В ней участвовало около 30 русских представителей религиозных и философских кружков Парижа, Лилля, Берлина, Праги, Братиславы, Белграда, Софии, Риги, Юрьева, Кишинева, а также несколько американцев, англичан и один швейцарец. Устроителями конференции были лица, связанные с предреволюционным студенческим движением — Л.Н. Липеровский, А.И. Никитин, В.Ф. Марцинковский и М.Л. Бреше. Иностранные наблюдатели представляли интернациональные организации-члены Всемирной христианской студенческой федерации, давшие средства на созыв конференции: Р.Холлингер, Р.Рауз; Д.Лаури и Г.Кульманн. На утренних (по большей части) собраниях были прочитаны лекции: Н.А. Бердяевым — «Русский религиозный тип», В.В. Зеньковским — «Психология религиозных кризисов», А.В. Карташевым — «О новых организационных формах православной жизни», А.И. Никитиным — «Миссионерский долг христианина» и С.Н. Булгаковым — «О путях и формах христианской активности». На деловых заседаниях были прочитаны доклады: Н.М. Зерновым и Л.Н. Липеровским — «О методах религиозной работы среди молодежи», В.Ф. Марцинковским — «О религиозной работе среди неверующих», А.В. Карташевым — «О высшей богословской школе» и Л.Н. Липеровским — «О центральном органе русского христианского студенческого движения в Европе». В конференции также принимали участие П.И. Новгородцев, Г.В. Флоровский и Л.А. Зандер, еп. Вениамин (Федченков). На съезде было принято решение создать Русское Студенческое Христианское Движение за рубежом. Его председателем был избран В.В. Зеньковский, секретарем — Л.Н. Липеровский; лозунгом движения стало «оцерковление жизни». Для подготовки созыва второго съезда движения было образовано «Бюро объединения русских студенческих христианских кружков в Европе» с президиумом в Праге. (За рубежом: Белград. Париж. Оксфорд. Хроника семьи Зерновых. Париж, 1973. С.97-99). М.К.: см. отклик другого участника конференции, А.П. Струве, отметившего доклады Н.А. Бердяева, А.В. Карташева, В.В. Зеньковского и Булгакова: «Но самое могущественное влияние на всех нас оказал о. Сергий Булгаков. Он всю душу и все сердце вложил в нашу совместную молитву во время литургии» (ГА РФ. Ф.5912. Оп.2. Д.297. Лл.42-43).

158

 

Третьего дня сюда выехали, перед отъездом было письмо от Маруси с припиской «береги старшего сына». Оно потрясло Нелю и расстроило меня: опять заболели старые раны. Увижу ли сыночка? Здесь его товарищ Лep<...> Но верно Господу угодно, чтобы была живая [41] связь с Россией. Здесь съезд, много живых и огненных душ (Зернов!), была исповедь, литургия. Я чувствую пока преимущественно [2 нрзб] безошибочно чувствуется, что делается важное русское дело. Мы собираем маленькие угольки эмиграции, чтобы согреть им холодеющую душу. Господи, смилуйся над нами, помоги и освети путь. Доклады с мест. Все, конечно, робко, мизерно, но что же делать, все-таки русская душа — такое сокровище, дороже к<ото>рого нет. Встречи: с Н.А. Берд<яевым> встретились хорошо, но он все в той же

159

 

плоскости литераторства. Рассказывал о католицизме своей жены, мною [3 нрзб]. Вообще, он анти-католик. По обычаю тоскую о семье, кажется, что давно расстался с нею. Но думается, это потому, что много впечатлений. Благодарение Господу, что дает эту работу. А мои ялт<инские> <служители?> — и многие от С. — вырываются из Ялты.

 

21.IX/4.Х.1923. Идет конференция.

По-прежнему не сплю. Вчера был оч<ень> волнующий вечер, — Карташев59 делал доклад о возможности и необходимости новых «орденов» в православии на почве этого последнего. Доклад был обычно [42] талантлив, и я дал себя провоцировать и выразить горячее сочувствие и идеям, и докладчику. Сегодня приторное, противное, сладкое, но и вместе умное проповедание Марцинк<овского>60, я забывался, его

_______________________________

59 Карташев Антон Владимирович (1875-1960) — историк церкви, видный церковно-общественный деятель, окончил Петербургскую духовную академию, где преподавал церковную историю. Был председателем Петербургского религиозно-философского общества. В 1917 г. он — последний обер-прокурор Св. Синода и первый министр вероисповеданий во Временном правительстве. Выехал из России в 1919 г. Профессор Сергиевского Богословского Института в Париже, преподавал историю Церкви, обшей и русской. Ветхий Завет, еврейский язык.

60 Марцинковский Владимир Филимонович (1884-1971) — выпускник историко-филологического факультета СПб. Университета, профессор Самарского университета, баптист, один из организаторов христианских евангельских кружков и деятелей «Российского евангельского союза», основанного в 1906 г., Русского студенческого христианского союза, организованного при поддержке Всемирной студенческой христианской федерации, под руководством барона П.И. Николаи. Протестантский миссионер Джон Мотт, поддерживавший этот союз, оказывал поддержку и его преемнику в эмиграции — Русскому студенческому христианскому движению, носившему, однако, уже не протестантский, но православный характер. Весной 1923 г., после Пасхи, В.Ф. Марцинковский был выслан из Советской России, жил в Праге. В воспоминаниях «Записки верующего. Из истории религиозного движения в Советской России» (Прага, 1929) он приводит любопытное, хотя, возможно, и не соответствующее действительности, свидетельство: «Возвращаюсь в ГПУ. — «Пожалуйте, вот вам паспорт», говорит следователь. «Еще дайте подписку в том, что на вокзале вам не будут устраивать публичных проводов. А то вот Булгаков уезжал — и много шуму было на вокзале» (С.299). В.Ф. Марцинковский в эмиграции активно выступал с докладами христианского-просветительского характера. В Праге такие доклады устраивались в Студенческом Доме. Он выступал также в Германии, Польше, Румынии, Эстонии. Издал ряд лекций: Достоверно ли Евангелие? (На основании первоисточников). Прага, 1926; Наука и религия. Прага, 1926; Распятие и Воскресение. Лодзь, 1927; Христос Грядущий. Прага, 1928; Когда люди станут братьями? Wernigerode am Harz, 1927; Смысл страдания. 1928 и др. В 1930 г переехал в Хайфу (Палестина).

160

 

слушая, и думал про себя, не совершаю ли я греха бесхарактерности, попуская его здесь. Смутно и трудно на душе. Служил еп<ископ> Сергий и Муночка причащалась. Сегодня отличный доклад В.В. З<еньковского>. Атмосфера смущения: был ласковый, но трудный разговор с Н.А. Б<ердяевым> по поводу братства, он выражает сомнения по поводу возможности вступления61. Он прав по-

______________________________

61 Подпись Бердяева стоит под Уставом Братства. Однако в 1925 г. Н.А. Бердяев вышел из него после критического выступления Струве в основанной им газете «Возрождение». Мотивируя свой уход, он писал о. Сергию Булгакову 23 сентября [1925]: «Очень прошу Вас в ближайшем заседании Братства Св. Софии сообщить о моем выходе из Братства и познакомить с содержанием моего письма. А потом, в одном из дальнейших заседаний, если захотите, я смогу уже в качестве гостя изложить подробно мои взгляды, которые привели меня к решению выйти из Братства. Это может быть поводом к интересной беседе, но важно, чтобы на заседании присутствовал П.Б. Струве. [Он] ошибочно заметил, что я изменил свои взгляды на революцию. Я также считаю революцию затеей пустой и злой, но моя оценка смысла революции более зрелая и менее односторонняя. Верьте мне, отец Сергий, что мой выход из Братства есть результат долгой внутренней борьбы, а не внезапных эмоций. Так религиозно лучше будет для меня. Благодарю за все за то доброе, что было сказано в вашем письме» (цит. по автографу из архива о. Сергия Булгакова в Сергиевском Институте в Париже). Впоследствии Булгаков писал Бердяеву: «Тяжело приходилось страдать от отношения к братству П.Б., который не счел возможным поделиться с братством своими планами о «Возрождении» и который теперь допускает в «Возрождении» личные выпады против членов братства... Вы были для меня лично одним из самых родных духовно членов братства» (М.А. Колеров. Братство св. Софии: «веховцы» и евразийцы (1921-1925) // Вопросы философии. 1994. №10. С. 150, см. там подробное описание ситуации). Однако дело закончилось тем, что заседание парижской группы братства согласилось, что Бердяев останется «членом братства, каким Вы и были, независимо от Вашего образа действий».

161

 

своему, и трудностей вообще много, если только это не мертворожденное. Сейчас будет акафист.

 

22.IX/5.X.

Вчера служил вечерню, говорил о радости и сладости церковной и об обряде, начал смело, а затем все скомкал и потопил. Был милый, хороший вечер, молодежь веселилась. Приехал еп<ископ> Вениамин. Было письмо от Федички, такое хорошее, слава Богу!

 

24.IX/6.X62

Дивны дела Твои, Господи! Сегодня был какой-то безумный день. Ночь я не спал и был в трансе бессонницы, а предстоял доклад63. Утром я служил литургию.

____________________

62 Рукою Л.А.Зандера приписано: 7/Х, но, вероятно, о. С. Булгаков ошибся в дате по старому стилю — следует читать: 23/Х.

63 В последний день работы съезда, 8 октября, Булгакову была предоставлена заключительная речь на съезде. Н.М. Зернов, участник съезда, передает ее содержание: «Мы провели напряженную, трудную неделю, мы будем помнить о ней. Я хочу выразить то, что сейчас звучит в моей душе, понять значение всего пережитого. Церковь это душа мира, история человечества есть история церкви. В ее жизни было много разных периодов, каждый со своей особой задачей... Константиновская эпоха, начавшаяся в 4-м веке, продолжалась для нас до 1917 года. Она кончилась с отречением императора Николая Второго... Бог удостоил нас жить в трудные годы. Мы прошли через гибель, но мы увидали и свет... Раньше в Церкви все было дано и устроено гак, что можно было жить пассивно. Но теперь все по-иному и нам приходится творить. Нам необходимо соборными усилиями искать новых форм церковной жизни, включающих в себя всех христиан... Православие есть вселенская Церковь, главным носителем его является сейчас Россия, но если мы не будем достойны. Господь сдвинет свой светильник, как это было в Византии. Мы теперь входим в живое общение с другими вероисповеданиями. Как христианин и как православный священник, я чувствую радость, что в нашей работе участвовали представители других конфессий... Мы живем в творческую эпоху, перед нами стоят большие задания, требующие от нас усилий, жертв и труда. Но мы не должны бояться, ибо, как скачал апостол Павел: «Я все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе». О.Сергий, с присущим ему прозрением в будущее, определил три основных характеристики нового Движения: (А) — принятие ответственности за судьбы Церкви в России и за рубежом, (Б) — осознание новой евхаристической эпохи, (В) — утверждение вселенскости восточного православия и связанное с этим стремление восстановить общение с западными христианами. Р.С.Х.Д., как он предвидел, сыграло значительную роль не только в духовной жизни русской эмиграции, но и в развитии экуменического сознания среди всех восточных христиан.» (За рубежом: Белград. Париж. Оксфорд. Хроника семьи Зерновых. Париж, 1973. С.102-103). В кратком виде доклад Булгакова изложен также в журнале «Духовный мир студенчества»: «мы представляем из себя какое-то новое родившееся дитя, новый побег от корня, с которого срезана вся его зеленая часть, мы маленький, жалкий, беспомощный побег, но многие, быть может, даны ему силы. Бог удостоил нас жить в трудную эпоху. Мы прошли через гибель, и познаем через это свет. Раньше в Церкви все было дано и устроено, так что можно было жить пассивно. Нам же приходится творить, из себя создавать то, что давало церкви государство... Мы теперь входим в живое соприкосновение с другими исповеданиями и должны сознать всю ответственность и опасность этого соприкосновения. Однако глубина православия не допускает только обличительного отношения к инославным. Радость общения во Христе со всеми христианами огромна, она, может быть, и двигает к разрешению огромной важности вопросов, но необходимо провести линию, что возможно и что невозможно в этом общении. То можно, что произошло от общей нашей церковности, а не то, что произошло от уклонения от православия. Как христианин и как православный священник, я чувствую радость, что в нашей работе мы имеем представителей других вероисповеданий, приближающихся под сень православия» (Духовный мир студенчества. 1923. № 3. С.36-38).

162

 

[43] Затем пришлось говорить «реферат». Я не знал, что и как я скажу, н о вышло у меня как когда-то в Киеве и в Москве на съезде. Правда, я вылил свою душу, выразил все переживаемое и всю значительность момента и происходящего. Но речь вызвала восторг, притом столь различ-

163

 

ных людей как влад<ыка> Вениамин, Зандер64 и студент. Мне это (греховно и негреховно) приятно, но пугает и дивит. Пугает, п<отому> ч<то> я знаю свою никчемность и бессилие; дивит, п<отому> ч<то> знаю и свое безгодие, и свое безволие; радует же, п<отому> ч<то> в этом вижу какой-то залог и утешение. Затем была всенощная и исповедь... Какие трудные девочки! И как болит душа за Муночку. — Было письмо из Олеиза. Такое мрачное, такова бабушкина судьба и Гали и Галиных детей, просто холодеет сердце, когда читаешь. И так стыдно своего благополучия. Но ведь и наше благополучие без завтрашнего дня.

 

24.IX/7.Х утро. Пред литургией.

Сегодня немного спал, проснулся затемно. Сердце горело, как в беседе с Неведомым Спутником и орошали сладкие слезы. Господи, как велики дары Твои, как неисчислимо милосердие Твое. С радостью спешу на встречу милым своим к Престолу Господню!

 

25 сент<ября> день преп<одобного> Сергия, пред литургией.

Пр<еподобный> о<тче> С<ергие>, моли Бога о нас. Когда я вспоминаю прошлый год, как я праздновал этот день в Ялте — было так светло и людно (и эта Лида Боб., к<ото>рая бегала в Олеиз за цветами, и о. протодиакон, тогда еще живой, и духовенство, и прихожане), был переполнен дом, и так было приветливо. О.Петр говорил речь с пожеланием, чтобы я подольше остался в Ялте, а я ответил, что я и не знаю, чего желать. Но мне и не мнилось, что через год буду в Праге. Дивны дела Твои, Господи! <Ведь?> конференция кончилась общим причащением. В этот миг было светло невообразимо. Я начал говорить слово о шествии в Эммаус и о Незримом Спутнике и было остановился от слез. Влад<ыка> Вениамин благословил

_______________________

64 Зандер Лев Александрович (1893-1964) — философ, ученик о. Сергия Булгакова, один из секретарей РСХД, автор двухтомного исследования творчества о. Сергия Булгакова «Бог и мир» (Париж, 1948), профессор Богословского института в Париже, читавший там логику и введение в философию.

164

 

пение «Христос воскресе», и все окончилось пением пасхальных гимнов. Господи, как неизреченны милости Твои!

— После литургии. Богослужение прошло стройно и чинно. Юля подарила мне дивный образ Софии, Премудрости Божией. Дивная девушка и дивный образ! Сейчас (3½ ч.) гостей нет, и я вкушаю тишину. Пришли письма из России, но нет от Феди.

 

26 сент<ября> утром пред литургией.

Вчера было большое общество, напомнившее мне старые московские годы, однако лучше, [45] чем тогда. Лучше тем, что тогда собирались старые генералы, а здесь с генералами была и молодежь. Живо и горячо обсуждался вопрос о том, как закрепить пережитое на конференции, так что получилось [живо] даже плодотворно. Как меня радует Юлина икона св. Софии: светит и горит! Народу было полно и было прекрасное настроение. Благодарение Господу!

 

27го сент<ября>.

Вчера, 26го, в день св. ап<остола> Иоанна Богослова, собравшиеся у меня А.В. Карташев, П.И. Новогородцев, П.Б. Струве, В.В. Зеньковский, С.С. Безобразов65 и Г.В. Флоровский постановили учредить православное братство имени Божественной Софии и признать это собрание учредительным (при условии утверждения церк<овной> властью), на мою долю выпадает быть главою этого братства. Да благословит Господь и да наставит нас сама Божественная София, Премудрость Божия.

___________________________________

65 Безобразов Сергей Сергеевич (1892-1965) — выпускник историко-филологического факультета СПб. университета, в 1918-1920 гг. профессор истории религии Туркестанского университета, в 1921-1922 г. преподавал в Православном Богословском институте в Петрограде. С 1925 по 1965 гг. профессор Нового Завета в Св.-Сергиевском Богословском институте в Париже В 1932 г. принял монашество под именем Кассиан, с 1939 по 1946 г. провел на Афоне, в Свято-Пантелеимонове монастыре, где изучал древние рукописи, с 1947 г. епископ Катанский и ректор института. Автор исследований «Христос и первое христианское поколение», «Иоанновская пятидесятница», «Водою, кровью и духом», «Толкование на Евангелие от Иоанна».

165

 

Странно думать человеческой мыслью о совершившемся начинании. Если есть на то воля Божия, то это есть историческое, и даже всемирноисторическое, событие. Но я уже устал от всяческого исторического гренадерства, и от разных своих «озарений», и на этот раз ничего не воображаю, но принимаю это как нечто совершающееся помимо меня и нас, хотя и через нас. И как будто нарочито в мой дом вступила икона Бож<ественной> Софии (Юлин дар), и горит она и светит снова в моем было погасшем сердце...

 

[46] 30.IX/13.Х.1923. Praha.

— Памятная годовщина! Год тому назад, вернувшись вечером из Олеиза 29го, я застал повестку, вызывавшую меня немедленно явиться в ГПУ. В мое отсутствие меня спрашивали уже два раза. Это было неприятно, но в общем я, как и все, старались отнестись к этому легко (помню, кроме д<окто>ра Зевакина, к<ото>рый омрачился и заволновался), наивно полагая, что это вызывают меня, чтобы снять подписку о невыезде. Вечером было приходское собрание, где я и был, и там было такое же отношение (помню о. Петр с кривой улыбкой — он был не совсем «здоров» в этот вечер, сказал: не бойтесь, вас не арестуют). На следующий день дов<ольно> спокойный я отправился, часов в 11. Даже Неля и Федя ушли из дома при этом (так были спокойны), была одна няня, я зашел с ней проститься, и она сказала тоже уверенно, по своим «снам»: ничего не будет, вернетесь. Я пошел, по дороге встретил Волю и Н.Д., посмеялся с ними, сказал, куда иду. Пришел в эту 20-ую комнату. Сидел Израилев (еврей лет 20, пшют). Он усадил меня, с важным видом достал какую-то бумагу и, видимо, старался придать себе олимпийский и суровый вид (м<ожет> б<ыть>, это было и от смущения, как ни трудно его предположить в нем). Спросил, где я был, я объяснил, он заявил, что я не нарушил подписки о невыезде. Затем он сказал, чтобы я подождал, а сам отлучился. Минуты ожидания были неприятны. На столе лежали стопки бумаги с бланком «секр<етный> отд<ел> по полит<ическим> делам». Наконец, он

166

 

[47] вернулся с часовым и, не глядя на меня, ему сказал: отведите в комендантскую. — Идите! — Я пошел. Я только что был в комендантской, по обычаю получая пропуск, это было внизу (а ком<ната> 20 в 3-м эт<аже> с другого подъезда, на Виногр<адной> ул<ице>, д<ом> Бухштаба). У меня мелькнула мысль, что я арестован, но я все-таки не дал ей собою завладеть. Но когда я приведен был к латышу-коменданту, к<ото>рый только что мне давал пропуск, я явственно услышал слова часового: «арестован». «Подождите», сказал комендант. У меня, конечно, сердце оборвалось, сразу предстала картина, как ждут меня дома. Встретил знакомого прокурора, к<ото>рый сначала с приятным видом спросил, зачем я здесь, а затем лицо вытянулось, когда я сказал, что арестован не знаю почему (об этом спросил меня, м<ежду> пр<очим>, и комендант), я просил его известить своих, что он не сделал. Затем меня обыскали, взяли часы и, кажется, деньги под расписку, и отвели — во двор. Оказывается, был час прогулки арестованных. На дворе ходило и сидело несколько человек, которых я сначала не мог распознать и вообще отнесся недоверчиво. Я вышел со словами: «от тюрьмы да от сумы не отрекайся», и был неск<олько> сконфужен. То были один студент, милейший ч<елове>к, попавший в скверную передрягу за то, что вздумал путешествовать по ю<жному> б<ерегу> без паспорта, затем сапожник, у к<ото>рого оказалось ружье, что запрещено, молодой татарин, по обвинению в дезертирстве: кажется, и все мои будущие товарищи. Ночью же к нам присоединились еще несколько: один начальник милиции, к<ото>рого освободили, один чекист — завед<ующий> восп<итательным> отд<елом>, тоже освобожденный, алупк<инский> рыбак, ездивший в Батум за сетями [48] и угодивший в бат<умскую> <чеку?> и совершивший полугодичное путешествие по [нрзб] России, наконец, возвратившийся из-за границы вранг<елевский> офицер, — компания пестрая. Было два часовых, в общем добродушных. Ворота на улицу были сквозные, хотя про­

167

 

тив них останавливаться было нельзя, но проходить можно. Напротив были дома с балконом, с к<ото>рого меня скоро заметили какие-то женщины (одна ругала и грозила кулаком часовому за меня во время звона на всенощной, но чем же виноват часовой!). Скоро прогулка кончилась, и повели в камеры. Я в первый раз в жизни вступил в тюрьму. Камера была маленькая, вся занята нарами; стены покрыты кровавыми пятнами от клопов, но, говорили, была дезинфекция. Скоро нас перевели в обширную камеру, тоже занятую нарами, с коридором, Разумеется, глазок, у коридора часовой, но внутри полная свобода. Первым событием для меня было — часов ок<оло> 3х, — подушка, матрасик, нарты, но, главное — это записка от Нели, причем можно было ответить удостоверением о получении. Это живое касание сразу подняло настроение. Постепенно я знакомился и сближался с своими спутниками жизни. Нигде люди так не сближаются, как в тюрьме, и это есть великое утешение и даже радость для заключенных. И вот [49] началась моя тюремная жизнь. Зазвонили ко всенощной, канун Покрова. Собор был почти рядом, и его дивный колокол торжественно гудел, но для меня это было так далеко. Я взял с собой образ Бож<ией> Матери и на него молился. Знакомился с соседями по камере. Народ был хороший. Постепенно узнавал и тюремщиков, комендантов и часовых. Главный комендант был злой и тупой молодой латыш, по-видимому, немало крови было на нем, п<отому> ч<то>, как я узнал в тюрьме, смертная казнь поручалась в единичных случаях коменданту, к<ото>рый стрелял в затылок из большого револьвера. Большинство же помощников комендантов были добродушный и славный народ. Характер коменданта всегда сказывался во время дежурства: так латыш сокращал нам прогулки, при нем подтягивались часовые, а в сущности это был добродушный народ. Это были солдаты из старых большев<истских> частей, бравшие Крым и, стало быть, с ног до головы в крови. Большинство было здесь и при черезвычайке. Они по­

168

 

мнили те страшные времена, когда тюрьма была набита, и ночью на казнь выводили десятками. Они рассказывали и показывали места, где выводимых схватывали, скручивали руки назади и бросали на грузовик вести к месту казни. Они рассказывали о других партиях в десятки человек, [50] которые были казнимы здесь же в подвале, на нашем дворе (предлагали даже туда зайти!). Им стреляли в затылок, пока они еще шли «к стенке». Иногда сразу не добивали: так, одна женщина поднялась с раздробленным затылком и что-то дико кричала. Среди часовых были очевидцы и участники, к<ото>рые этим даже как будто похвалялись. Один парень с глупым круглым и — что поразительно! — добродушным лицом рассказывал про себя, что перед расстрелом поили: «напьюсь пьяный, разозлюсь и стану шлепать». Шлепать — это было terminus technicus66, это на каждом шагу звучало в ялт<инской> тюрьме. И что всего замечательнее, — эти злодеи и убийцы совсем не походили на злодеев и убийц, — они были «добродушны». Вот когда я был в ужасе от русского добродушия, — широка русская натура, я бы сузил, — прав Д<остоевск>ий67. Они неплохо относились и ко мне, хотя и не без иронии, звали «папаша», «отец». Утром на второй день пришел часовой, улыбаясь («ощерясь» по народному выражению) до ушей: комендант сказал — попа улицу мести. Но это была <живая?> острота и со стороны коменданта, и часового, к<отор>ая последствий не имела. В действительности я был совершенно освобожден от натур<альных?> повинностей [51] уборки камеры и двора и вообще дежурства, — это было внимание тюрьмы, к<оторо>му начальство не противилось. Очень скоро у нас возникли и религ<иозные> разговоры. Студент-киевлянин оказался не чужд ре-

________________________________________

66 Технический термин» (лат.).

67 Парафраз слов Мити Карамазова из романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» (Глава «Исповедь горячего сердца. В стихах»): «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил».

169

 

лигии и хорошо разговаривал, сапожник Сидоренко был тяжеловесный совопросник, у которого со скрипом работала голова, но — он тоже просветлялся день ото дня. Между прочим, он обладал неподражаемым комизмом, когда рассказывал, как он шил заведомо негодные сапоги своему ворогу, его арестовавшему (тому самому Израилеву, к<ото>рый и меня арестовал). Я никогда в жизни так не хохотал, как в тюрьме на его рассказы. Вечером у нас учинялся богословский клуб, я читал Евангелие, беседовал. Вслушивались и часовые, иные заходили в камеру. Мне это было приятно, и я не подозревал, что среди них могли быть и «сотрудники» и что это обычный способ наблюдения. Особенно один — Яшка в красной шапке — молодой и развращенный, но умный и остроумный парень, из евреев, очевидно, прямо не выходил из камеры, а он-то именно и был сотрудником. Он рассказывал о прошлом, ругал Израилева, за его еврейскую вражду к нашей вере, рассказывал, что за моей квартирой было негласное наблюдение и т.д. [52] Кажется, с этого же вечера стали петь и молитвы. Вечером заключенные развлекались. Во-1ых, раздевшись до пояса, под руководством Виноградова, который в прошлом был и инструктором гимнастики, делали атлетическую гимнастику; потом пели разные песни, пели без конца, и хорошие и плохие песни. Я же молился, читал книги (очень скоро у меня уже появилось Добротолюбие) и вообще занимался своим. На ночь оставался, конечно, ночник. Легли спать рано, и я, к удивлению, спал, хотя раньше всегда был уверен, что не буду спать в тюрьме.

 

5/18.Х.1923.

Сижу эти дни — приготовляюсь к лекциям по богословию68. Мучаюсь и болею своим невежеством

____________________________

68 Имеется в виду: Об особом религиозном призвании нашего времени (Вступление в чтения по богословию в Праге). 6 (19) окт. 1923 г. // Духовный мир студенчества. 1923. №3. С.5-11 (по записи слушателей составлена студентами).

170

 

и никчемностью. Но уже поздно переделываться в «прочие дни живота»69, да и не по своей воле сюда я попал и поставлен, и некем мне смениться здесь. О, я сознаю, как виноват я пред молодежью, что не могу по-настоящему учить ее и помогать ей, что не могу поставить на рельсы Г.В. Ф<лоровского>, да и других. Но что же мне делать, — выше лба уши не растут. Я пытаюсь сделать что могу и как умею (хотя за революцию растряс и последнее умение работать), но вижу, каким ничтожным дилетантизмом все выходит... Но что мне делать? Остается покориться воле [53] Божией и делать то, чего не могу не делать, жить изо дня в день. И как поразительно: выезжал я из России полукатоликом, а теперь, через год, я выступил с курсом, посвященным хвале православию и против католичества. А в то же время готовлюсь по католич<еским> книгам и вижу, что совершенно бессильны и ничтожны мы — и прежде всего я сам — перед этой твердыней науки и учености... Порою малодушный страх закрадывается в сердце, кажется, что ведь шарлатанишь, только по невежеству других можешь наглствовать. А вместе с тем, есть какое-то спокойствие и ясность. Надо бы с ума сойти и забежать на край света, от того доверия ко мне, которое вижу от иных, но так как я абсолютно в этом невиноват и этого не хотел, то отношусь и к этому пассивно: ведь Бог, если ему угодно, и чрез Валаамову ослицу может свои дела делать, причем же я тут. А главное: я не сам сюда попал и не хищением беру то тяжелое бремя, к<ото>рое здесь на мне лежит. И мог ли я представить себе год назад, сидя в ялт<инской> чеке, что через год я буду выступать в Праге с курсом богословия! Там я сидел эти дни с милыми моими товарищами. Меня не допрашивали (и это было тем тревожнее, что незадолго до моего ареста опять заговорили ялт<инские> власти [54] о моей «погром-

________________________________

69 «Прочее время живота нашего в мире и покаянии скончати, у Господа просим» — возглашение из просительной ектеньи, читаемой на всенощном бдении и божественной литургии.

171

 

ной» деятельности при Врангеле70), но с первых же дней моего ареста поползли слухи о моей отправке в Симферополь. Эти слухи то ослабевали, то усиливались. Они меня оч<ень> волновали. Во-1-ых, я из этого заключил, что дело не местное, не случайное, но симферопольское, если не московское, — а все предположения могли быть только скверными: могло быть дело по участию в Выс<шем> Цер<ковном> Упр<авлении> на юге России71, — дело расстрельное, могло быть дело, возбужд<енное> Жив<ой> Церк<овью>72, могло быть «погромное», могло быть какое угодно, только дело. А во-2-х, самая мысль об отправке меня ужасно волновала из-за семьи: я не мог себе представить, как Неля могла <бы> жить без того, чтобы несколько раз надень не носить мне кипяток, пищу, меня видеть, чувствовать, получать записки и пр. И вдруг меня увезут... А ес-

________________________________

70 О слухах о «погромной» деятельности Булгакова см.: М.Колеров. С.Н. Булгаков в Крыму осенью 1919 года // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1997 год. СПб., 1997. С.236.

71 Временный орган церковного управления, созданный на Соборе, созванном весной 1919 в Новочеркасске и закончившемся в Ставрополе, в котором участвовали все оказавшиеся там члены московского церковного собора 1917-1918. Согласно своему уставу, Ставропольское управление было создано лишь на время гражданской войны, и его юрисдикция распространялась на территории, занятые белыми армиями. Патриарх Тихон признал каноничность всех совершенных рукоположений и запрещений в служении ВЦУ. Другое Временное Церковное Управление возникло в Крыму, на территории, подчиненной администрации Врангеля. Его главой был викарий Таврической епархии архиеп. Вениамин (Федченков).

72 Одна из возникших в результате обновленческого раскола, начавшегося в 1922, ветвей обновленческой церкви, во главе которой стоял В.Красницкий. На обновленцев делала ставку власть, надеясь разрушить с их помощью «тихоновскую» церковь. В более широком смысле термин применяется ко всей обновленческой церковной организации, управляемой Высшим церковным советом, в который входили представители Живой церкви Красницкого, Союза общин древнеапостольской церкви Введенского (обновленческого патриарха) и Союза церковного возрождения Антонина Грановского.

172

 

ли она поедет за мной, куда, на сколько и на какие средства... Это меня удручало, и помогала лишь молитва. Первые же дни я выписал себе теплое платье (хотя была погода отличная) под предлогом холода, но она поняла, все мне прислала, и, по-видимому, стала уже приготовляться. Иногда в тюрьме появлялся врач, к<ото>рый спрашивал меня о самочувствии. В субботу он вдруг мне сказал, что в этот день [55] меня отправят в Симф<ерополь>, а я совсем было успокоился, п<отому> ч<то> партия, в к<ото>рую и я первоначально включался, была назначена к отправке. Он всунул мне взаймы немного денег, и взялся известить Нелю. Мне посоветовали просить о свидании перед отъездом, срок к<ото>рого был неизвестен или скрывался. Вдруг события посыпались: стало известно, что отправят уже вечером, и тут же объявили, что свидание дают в присутствии следов<ателя> Котикова. Это был чахоточный юноша, мастеровой, глупый, верченный парень, но мне он нравился, как русский и чем-то приятный (я и сейчас его так вспоминаю). Он же присутствовал и на свидании и мешал, болтая глупости, как буржуа томят в тюрьмах и как гуманны тюрьмы советские (по поводу моих слов, к<ото>рые я сказал в утешение своим, что мне было отлично сидеть, — да это впрочем было и правда). Неля обессилела и заплакала, бабушка смотрела как распинаемая, было очень тяжело. Сережа держался пассивно. Не успел я проститься, как вдруг заявили, чтобы собирались, через полчаса на пароход. Я заволновался, что наши меня пропустят. Но, к счастью, Неля принесла неизбежный чайник и узнала об отъезде. Все заторопились, и когда я выходил на вокзал, то все мои оказались в переулке. Присоединились [56] ко мне и мы пошли совершенно свободно на пристань. Мой проводник, милейший Юра, к<ото>рый был при обыске и дал все спрятать, ушел вперед так, что мы потом его искали. И я часа 1½ пробыл со своими на пристани. Подошла еще и Ек.И., был теплый и тихий вечер, накрапывал дождь, и море волновалось. Звонили ко всенощной. Хотя и от них я ниче-

173

 

го не узнал о своем деле, и неизвестность была по-прежнему зловеща, однако я чувствовал себя блаженным с своими, на относительной> свободе. Мое судно оказалось крошечный катерок таможенный, весь заваленный бочками. Пассажиров не было, кроме казенной клади. Наконец, простились. Решено было, что Неля поедет в Сим-фер<ополь>. Я взошел на катерок и лег на носу. Маленькая скорлупка потонула во тьме и волнах. С берегу это было страшно. С Нелей первый раз после моею отъезда сделалась истерика. Пошел дождь. Я перешел на средину, и кочегар заботливо предложил мне лечь в кочегарку. Вообще я чувствовал доброту к себе и расположение. Там я задремал и относительно даже спал, во всяком случае не подвергся морской болезни. Свидание смягчило мою душу, а вместе чувствовалась особая приподнятость и свежесть [57] перед неведомой опасностью: все, что нам гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья...73 Утром на рассвете я был уже в Севастополе, где не был со времен Вр<ангеля>, до возвращения Феди74, к<ото>рого я только что оставил бодрым и здоровым. И в этом отношении мое положение было уже неизмеримо благополучнее того, как я был последний раз, когда было даже неизвестно, жив ли он. Звонили к ранней литургии, когда мы подъезжали. На душе была воскресная свежесть.

 

9/22.Х.1923.

Вчера была годовщина как меня повезли из Ялты, а сегодняшний день я провел в Севаст<ополе>,

______________________________

73 Булгаков неточно цитирует песню Председателя «Пира во время чумы» А.С. Пушкина. У Пушкина: «все, все, что гибелью грозит...».

74 М.К.: См. свидетельство еп. Вениамина: вдова ялтинского священника предсказала сыновьям Е.Н. Трубецкого и Булгакова, что «они увидят златоглавый Кремль. И они бесстрашно лезли на врагов. Но князь Т. был убит в первом же сражении за Перекоп. Искали мы среди трупов и сына С.Н.Б., но не нашли. Оказалось, что он был взят в плен и после возвратился к родителям в Кореиз, недалеко от Ялты» (Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М., 1994. С .272).

174

 

пользуясь там трогательной дружбой Ненадовских и их друзей. Меня накормили, вымыли, подстригли, дали ночлег, и это кому же? арестанту... И так трогательно обо мне заботились... Господи, сколько любви и духовной жизни в родной России! Весь день я был на свободе. Был в церкви, затем был у разных знакомых. Беседовал. Устроил беседу с арх. Никодимом75, ныне скончавшимся мученическою смертью, а тогда находившимся в Инкермане. Ничего не выяснил о причине своего ареста. Вечером с вокзала бегал в Петропавл<овский> монастырь, причем второй раз был нарочито вызван и накормлен иерод<иаконом> Иннокентием, чудным и трогательным иноком. Он навязал мне на дорогу от своей скудости какие-то бумажные «грошики». Господи, награди его, этого героя духовного.

[58] На вокзале была публика курьерских поездов. На газетной выставке мерзкие и подлые коммунист<ические> морды, почти без исключения жидовские. Я был усажен в вагон с номерованными местами. Вагон с иголочки, освещен, неузнаваем сравнит<ельно> с врангелевским временем. Я не без труда протискался, мой спутник Юра, проявлявший по отн<ошению> ко мне удивительную доброту и деликатность (чекист! правда, по уголовной части, за свои подвиги получивший «героя труда») скандалил и демонстрировал, кто он такой, т<о> е<сть> предъявлял документ чекиста, но здесь он не производил уже магического впечатления. Вагон был полон возвращающимися «партработниками», жидами без исключения. Все они горланили, безбожно уродуя русскую речь, ругались между собою, скандалили, предъявляли друг другу документы, запугивали. Зрелище гнусное, отталкивающее, безобразное и до последней степени тоскливое. Так как мой Юра

______________________________

75 Архиепископ Никодим (Кротков) — с 1921 епископ, а с 1922 по 1924 архиепископ Таврический и Симферопольский, после ареста в 1932-1936 Архиепископ Костромской. С декабря 1936 в заключении, умер в тюрьме 21 августа 1938.

175

 

был в штатском и держался джентельменом, то я совсем не имел вида арестованного, а так себе — пассажира, хотя, очевидно, «парты» понимали, но меня не замечали. Начался соответствующий, по-жидовски наглый и гнусный разговор. Жиды сладострастничали, что Россия их, и издевались над верой в Бога. Какой-то рыжий жид, на замечание подвыпившего и развеселого проводника «слава Богу» [59] ответил: «Богов нету теперь, с Врангелем уехали». Но проводник не дал себя в обиду: «как же уехали? И Моисей уехал?» — «Да, и Моисей уехал», не унимается жид. «А кто же теперь, Аарон что ли остался?» — А теперь Лев Моисеич (кажется так, очевидно, Троцкий) в Москве сидит, — наглствовал жид. Но проводник снова повторял про Моисея и Аарона. На меня никто не обращал внимания. Наглое жидовство торжествовало, а меня, христианского парию, везли неизвестно на что... Было тошно, и тупо на душе, не глядели бы глаза, не слушали б уши. Стали чавкать. И теперь, через год, когда вспоминаю этот ярко освещенный вагон и эту ползучую, гадкую, липкую тьму, я вспоминаю как о Гефсиманской ночи. Сколько раз совершал я этот путь, молодой, счастливый, обеспеченный, а теперь стареющий, нищий, полубольной влекусь к своему концу. Скоро приехали. Было около полуночи. Последний раз оставлял я этот вокзал за неделю до падения Крыма, отправляясь в Севастополь в заседание В<ысшего> Ц <ерковного> У<правления>. Мы провели ночь на вокзале, на полу, скрючившись. Это была кошмарная, страшная ночь, описанная М.Волошиным76 Выкрикивали газетчики: казнь заговорщиков, — это были казнены в эту ночь 7 человек в той самой чеке, в к<ото>рую я вступал. Это не был сон, не было и бодрствование, это была тяже­

____________________________

76 Вероятно, Булгаков имеет в виду стихотворение М.Волошина «Террор», (Симферополь, 26 апреля 1921) из цикла «Усобица» (Цикл о терроре 1920-1921 гг.), в котором описывается ночной расстрел. Опубликовано: Максимилиан Волошин. Стихи о терроре. Берлин, 1923.

176

 

лая, гнетущая, давящая дрема. И как было пустынно и одиноко в пустыне людей.

[60] — Сегодня мы получили от бабушки письма с тревожными вестями о Феде. О на только намекает, но, очевидно, речь идет о нарушении подписки о невыезде, данной им из-за меня при моем обыске. Опять страшное надвинулось на нашего мальчика, который только было начал по-человечески устраиваться. Я думаю, что это за мои грехи. Тяжело и страшно, и бессильны помочь. Какая судьба Фединьки, все время страдает он за нас... Предусматриваю всякие неблагоприятные возможности. Господи, помилуй и сохрани нашего мальчика!

 

14/27.Х.1923. В поезде из Праги в Брно (еду для богослужения)77.

Уже неделю не имел я досуга для записей, а между тем эти дни воспоминаний. В ночь 9-10-го я был привезен в Симферополь, до утра <дождался?> на молу, а затем стал искать свиданий и ждать их. Я побоялся идти в город, где меня знают и предпочел вызвать на вокзал, но это было так трудно. Однако посчастливилось через нек<ото>рое время встретить одну словоохотливую матушку, муж к<ото>рой выслан, она засуетилась, послала дочь, и через несколько времени я увидел верную В.Г. Она была бодра, как-то помолодела (и хорошо, и нехорошо), полна была служением а<рхиепископу> Никодиму. Рассказала мне новости, но и из них оставалось [61] неясным, почему меня взяли. Затем был о. Николай, который подбодрил меня своим оптимизмом. И уже после полудня отправились мы по знакомым, но так притаившимся теперь улицам Симфер<ополя> в Новый Город, в огромный дом Андреева, где

__________________________________

77 В Брно располагалось студенческое общежитие, а также Масариков Университет, где обучалось большое количество русских студентов. М.К.: См. об этом письмо Ю.Н. Рейтлингер к П.Б. Струве: «Я лично еду в качестве «церковницы» (помощницы по устройству богослужения) о. Сергия. Кроме того, от нашего кружка едут двое представителей» (ГА РФ. Ф.5912. Оп.1. Д.96. Л.33-33 об).

177

 

я когда-то обедал в том самом подвале, в к<ото>рый теперь садился. В комендантской обычный допрос: просился в камеру для интеллигентных, но дов<ольно> грубо отказали, хотя потом смилостивились. Обе камеры были смежны и соединялись окном. Помещение было хуже ялт<инского> несравненно, и к тому же был осенний октябрьский день с дождем. Камера была в глубоком подвале, небольшое окно сверху было в средине без стекол, и она была переполнена, также как и соседняя. Мне посчастливилось попасть и здесь вместе с доблестным моим спутником сапожником, который мне в чем мог помогал, а его подкармливал. В камере (небольшой) было человек 10-12, самого пестрого: был добродушный и милейший Гвоздевич, брат ялт<инского> исправника (расстрелянного), которого держали за фамилию. Был забавный еврей, содержавшийся за подделку ж<елезно>д<орожного> документа, хотя по-своему и типичный, но отличный товарищ и неунывающий повеса, хотя и мож но было приуныть: он был совершенно раздет, по ночам дрожал от холода и не имел никаких средств. Другой еврей, инженер Г., сидел по делу [62] табачного треста, страшно негодовал на обвинение и его отрицал. Я не знаю, но на меня он производил самое лучшее впечатление: умного, интеллигентного, побывавшего по всему свету и даже религиозного еврея. Он сидел уже третий месяц, и за это время вынесла тиф его вторая жена, каждый день носившая ему пищу (я с ней встретился в комендантской уже на свободе, как родные). Этот еврей относился ко мне с умным, деликатным вниманием, оказывал мне всякую помощь, — выписывал лекарства во время болезни, пересылал письма, передавал чрез жену на волю. Главное же, я чувствовал в нем человека одной культуры. У меня к нему самая благодарная память! Он спал по одну сторону от меня, а по другую — плечо к плечу — спал б<ывший> комиссар той же самой чеки, по отделу борьбы с контрабандой. Это была самая интересная и значительная личность в тюрьме. Это был коммунист с разными красными отличи­

178

 

ями, офицер Красной армии, сражавшийся в ее передовых рядах всю гражд<анскую> войну, бравший Крым. Это был герой красной армии, умевший своими рассказами о ней внушить веру в ее чисто русский героизм. От его [63] рассказов как-то загоралось русское чувство, и нежданно открывалось, что и «красная армия» — русская, несмотря на все ожидовление. Он был из народа, отец его революционер, ставший затем сектантом — «евангелистом», — революционность он всосал с молоком матери, церкви, кажется, и не знал. Рыжий, в веснушках, он был какой-то русский парень, на вид, я сказал бы, сопливый. И однако этот ч<елове>к, спавший со мною бок о бок, был в крови с головы до ног, был одним из тех страшилищ, один голый рассказ о деяниях которого наполнял душу ужасом. А он был «добродушен» и спал сном младенца, я не заметил у него никаких угрызений. Он в качестве надежного красного командира был снят с уральского фронта с отрядом в несколько десятков коммунистов и послан в Тобольск по распоряжению моск<овской> чеки вывезти из Тобольска секретно государя имп<ератора> Ник<олая> II. Они имели приказ вести его в Москву, маскируя и скрывая, кого везут, но Екатеринб<ургская> чека, узнав, окружила вокзал и поезд и отбила царя, так, что моск<овской> чеке пришлось признать совершившийся факт, там государя потом и прикончили. В Крыму, после взятия, он был в Евпатории и в Симфер<ополе> в «тройке», и, иначе говоря, [64] заведовал расстрелами, массовыми, пьяными (как это вытекало из его же собственных рассказов)78. Он был весь в кро-

_______________________________

78 M.K.: Василий Васильевич Яковлев (подлинное имя Константин Алексеевич Мячин, 1886-1938) — рабочий, профессиональный революционер-боевик, организатор «экспроприаций». В 1918 — глава отряда, перевезшего арестованного Николая II из Тобольска в Екатеринбург. О нем см. комментарий О.И. Барковец в книге: Татьяна Мельник (рожденная Боткина). Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. М., 1993. С.169-170.

179

 

ви, но он вовсе не был страшен и даже не был жесток. Он не был добр, но был добродушен. Эти подробности развертывались для меня не сразу, у меня уже успели установиться с ним отношения. Он попал, очевидно, по взятке (у него была молодая жена, — обычная комм<унистическая> история), и, очевидно, им жертвовали во славу комм<унистической> юстиции. Сначала он храбрился и каждый день ждал освобождения, а затем все мрачнел и впадал в малодушие. Как натура примитивная, он на это реагировал кризисом революц<ионного> мировоззрения, и это происходило на моих глазах, с часу на час, со дня на день. Он повторял разочарованные слова своего отца о революции. Разумеется, если бы его выпустили, он опять поплыл бы к своей стихии, но отсюда, из подвала, революция виделась для него с заднего двора. Он впал в малодушие и говорил, что он не может вынести 2-х годичной тюрьмы и лишит себя жизни. Я ему сказал, что это — трусость, он не боялся смерти в бою, не знал страха, а между тем так пасует перед тюрьмой. [65] Он был детски поражен этим, и с тех пор перестал говорить о самоубийстве, которое так мало шло к этому инстинктивному дитяте природы. Но самое интересное с ним были беседы о вере, в которых принимали участие и оба еврея, и русские. Со мной было Евангелие, иконка Б<ожьей> М<атери> Милующей, я молился — и много (и никогда не вызывал к себе неуважительного отношения). Сначала он дичился, не зная, кто я, затем, узнав, что меня не испугаешь брошюрным марксизмом, начал разговаривать, причем прежде всего бросалось в глаза его культурное и религиозное одичание, а затем он стал и прислушиваться, наконец же стал брать у меня Евангелие. Ведь всего то я сидел в С<имферополе> 9 дней, а с ним дней 7, а думается, если бы пришлось больше посидеть, то получились бы результаты. Душа его была размягчена страданием, и было в нем больше дикого, [нрзб], чем богопротивного. Я представляю, как он страшен и отвратителен был в «тройке», рыжий, пьяный, но и: ведь это Дмитрий Карамазов во время револю-

180

 

ции, притом не дворянской культуры, но из народа. В тот день, когда меня освобождали, его переводили в тюрьму, — скверный признак. Мы простились, также как и жили, сердечно, и больше я о нем не слыхал. Да простит его Господь, он — жертва [66] более, чем злодей...

Сидел еще там нач<альник> губ<ернской> милиции, скоро освобожденный. Рядом камера была занята рабочими, обвинявшимися в поджоге. Это — Дантовский ужас: молодые, скверные, зверообразные существа, которые не могли открыть рта без богохульной матерной ругани. Когда они просыпались ночью, то, ни с чем не считаясь (со мною они также нисколько не считались) они наполняли воздух ужасной богохульной руганью и животным хохотом — восторгом по поводу выпускаемых газов. Я задыхался, — это был Дантовский ад. Эти ночные всплески народного одичания и богохульства, в к<отор>ом гниет русская земля, было, вероятно, самое тяжелое во всем моем сиденье. Мы все встречались во время коротких ½ часовых прогулок (то были не ялт<инские> вольности) на внутреннем грязном и вонючем дворе. Все физические условия были здесь хуже ялт<инских>, сортир, умывальник, помещение. Очень трудно бывало ночью: «параш» не хватало, и когда мы оставались без параши, то надо было или перелезать чрез внутр<еннее> окно в соседнюю камеру (на что я не решался), или проситься (а ночью не пускали) или мучиться.

[67] Должен упомянуть еще о светочах тюрьмы, — помощниках комендантов. Были суровые и жестокие, — их знали, но были такие чудные, добрые, милые, — благодетели тюрьмы, но... без матерщины не могли сказать слова. Они делали все, что могли без нарушения закона (и даже с нарушением, п<отому> ч<то> через одного из них передавались письма на волю), и пользовались от нас разве только табаком — от курящих — и чайником с кружкой. При этом они получали совершенно нищенское содержание и были париями. Здесь сказывалась вся доброта русской натуры. И трудно было соединить это с службой, ко­

181

 

торая предполагала смертную казнь по должности. (Ее исполнение было «привилегией» ГПУ, и накануне моего вступления, как я писал уже, были расстрелы, тюрьма была полна ужаса от только что пережитой, конечно, без сна, ночи, когда я вступил: они сидели в противоположной от нас камере, чрез узкий коридор: слышно было, как их привели, и как снова увели... и залпы... Это делал, д<олжно> б<ыть>, комендант, ч<елове>к обычно жестокий. — Насекомых было немного, но были вши, которых каждое утро снимали по нескольку, что называлось «проверки») и обязательно давили. Только недавно одного из арестованных [68] из нашей камеры вынесли в сып<ном> тифу. Т<аким> о<бразом>, опасность тифа была все время, но Бог помиловал. Рассказы об этапных тюрьмах в них бывавших, и в Я<лте> и в С<имферополе>, были так страшны, что ехать по этапу, — перспектива тогда вполне возможная, — ужасала почти как смертный приговор. Это значило оказаться во власти голода, тифа и — злодеев.

 

15/28.Х. В поезде, обратно из Брна.

— Совершил поездку, служил. Общее впечатление — серо и тускло. Эмигрантская среда не имеет глубины, — одно и то же количество, к<ото>рое дичает вдвойне, — и по западному, и по-своему. Возвращаюсь к дорогим воспоминаниям. — Как только я попал в тюрьму, появились мои добрые феи. Каждый день я получал вкусный обед и при нем записочку, подписанную то В.Бол. Габр., то Ел.В. Бобковой. Она скоро написала мне и привет от Нели, — это значило, что и она приехала. Скоро я научился от товарищей по тюрьме, дожидавших своих близких, что можно из окна тюрьмы видеть милые лица, когда проходят по переулку в комендатуру с передачей, она помещалась в противоположной [69] стороне. Мимо окон все время ходил часовой, но когда он удалялся, можно было не только видеть чрез тюрьму, но и успеть кое-что сказать, при должном самообладании. Конечно, для этого надо было сторожить, и иногда долго. Окно было так высоко, что туда надо было взби­

182

 

раться, а это могло обратить внимание часового. Тем не менее это удавалось. Я видел проходящими то милую монашескую фигуру Ел.Вас., а то ее вместе с моей Неличкой. Излишне говорить, как трепетало мое сердце и какой радостью, а вместе и мукой было видеть бедную мою Нелю. Но этого мало, и они меня видели, и надо было видеть, какой радостью вспыхивали не только лица, но и фигуры, когда им удалось различить меня в темноте подвального окна. Я даже благословлял их из тюремного окна, и знаю, какою радостью было это им, как и мне (помню, как по-монашески склонилась и затрепетала Е.В., как бы согнувшись под тяжестью этого благословения). Но и этого мало. Им удалось кое-что выкрикнуть, правда, не мне самому, но милейшему еврею-ювелиру. Записки, конечно, цензуровались, но и в них кое-что сказать удавалось, а затем я послал письмо и чрез руки, и писание этого письма была целая история.

[70] Меня привезли в понедельник, и прошла вся неделя, а меня не допрашивали. Это становилось все более зловещим. С одной ст<ороны>, похоже было, что меня ждет отправка дальше, а с другой подходили советские юбилеи или годовщины, след<овательно>, амнистии, перед к<ото>рыми ликвидировались обычно расстрельные дела ускоренным порядком. Это вызывало в тюрьме нервность и напряженность, и я чувствовал себя таки не весело. Наконец, в субботу, уже поздно, перед всенощной, когда я и не ждал, меня позвали на допрос. Долго вели запутанными коридорами. Меня ждал юркий, нервный, инфернальный еврей, заведующий секретным политическим отделом, в хорошей куртке и, конечно, шапке, и заведующий по дух<овным> делам Малий <?>. Последний тотчас начал деловой допрос, заполнение анкеты, но в него врывался ерзавший и суетливый еврей (сейчас не могу вспомнить его фамилии). Он тотчас же спросил меня, знаю ли я, почему меня арестовали, и когда я отозвался незнанием, заявил мне, что я подлежу высылке заграницу

183

 

по распоряж ению из центра79. Я, разумеется, был этим потрясен и в первый момент, кажется, был больше ошеломлен: у меня тотчас встала в мыслях бабушка и все оставляемые, [71] а когда я несколько освоился с этой мыслью, то во мне появились противоречивые чувства: <с> одной ст<ороны > была ужасна мысль о выселении из России и, тут у меня тотчас же встала мысль, о смерти на чужбине, а с другой стороны и радость, что не худшее. Но пока что этому последнему чувству я не мог дать воли, пока ничего было не известно. Из дальнейших вопросов еврея я убедился, что передо мною полуграмотный человек, который старается делать вид, что он меня знает и читал. (Странным образом меня после уверяли — и от B.C. Новикова — что он лично был ко мне расположен. Было упоминание и о Струве80, и о том, что моя контр-революц<ионная> деятельность при Врангеле им известна, но все это, явно, были только фразы. Я заявил в ответ твердо, что хочу жить в России, я не эвакуировался, хотя имел возможность, и, не зная за собой никаких преступлений, я заявляю ходатайство об отмене этого постановления, а если это невозможно, то прошу, во 1-х, отпустить со мною семью, а затем дать средства на выезд (мне было заявлено, что я должен выехать на свои средства). По-видимому, он не был приготовлен ответить о семье и заявил, что он оба заявления передаст в высшую инстанцию, [72] и в понедельник

_________________________________

79 В «Материалах Следственного Дела профессора священника Сергия Николаевича Булгакова (1921-1922 гг.)» зафиксировано: «22 октября [1922] в Симферополь поступила шифрованная телеграмма из Москвы, подписанная начальником следственно-оперативного отдела ГПУ Менжинским. Предписывалось «профессора Булгакова после ареста выслать за границу бессрочно. Обвинение 57 статья. Кодекса. Исполнение доложить» (Вестник РХД. №174. II-1996/1-1997.С.52-53. Публикация И.Николаенко).

80 П.Б. Струве состоял начальником Управления внешних отношений в правительстве Вооруженных Сил Юга России ген. Врангеля с весны 1920.

184

 

будет ответ. Я вернулся в тюрьму ошеломленный и взволнованный. Там же за меня изумлялись и меня как бы поздравляли. Кстати: когда я спросил еврея, почему же я был арестован, привезен сюда, когда о высылке мне могли сообщить сразу же. На это был ответ: по техническим причинам. Это было, конечно, достаточно глупо и нагло, но и вразумительно. Действительно, техника чеки, как я потом убедился, такова, что этого требует. Но при этом он лукаво прибавил, что он за срок отъезда не ручается и вообще не ручается ни за что. И блеснувшая предо мною надежда на скорое освобождение скоро опять затемнилась. С одной ст<ороны >, теперь у меня была забота известить Нелю и «университет», чтобы хлопотали о выпуске семьи, п<отому> ч<то>, хотя и я знал, что из Москвы выселяли семьями, но трепетал при мысли, что буду оторван от нее. Но с другой ст<ороны >, я находился в положении осла Шеридана81, не зная, чего ждать и одинаково опасаясь, как исполнения, так и неисполнения своего желания об отмене высылки. На минуту наступившая было ясность сменилась [73] опять полной неизвестностью. Однако на следующий же день удалось несколькими способами передать на волю о моей высылке. Однако прошел понедельник — в большом волнении, я уже простудился вследствие холодной погоды. Во вторник я лежал уже совсем больной, в жару, с обвязанным горлом. Входит какая-то группа начальства, как тогда все ждали комиссии по амнистии, какой-то русский в зеленой, мне показалось оч<ень> дор<огой> шапке, за ним мой еврей, которого и не узнал, комендант и его помощник. После незначащих

____________________________

81 Правильно: «Осел Буридана» — парадокс абсолютного детерминизма в учении о воле, приписываемый французскому философу XIV века Ж.Буридану: осел, помещенный на равном расстоянии от двух равных по величине и качеству связок сена, должен был бы умереть от голода, ибо его воля не получит импульса, побуждающего избрать ту или иную связку.

185

 

вопросов к другим арестантам остановил внимание на мне: вы больны? да, болен. Ваша фамилия? Б<улгако>в. — Сергей Б<улгако>в? Да. Вы автор «Маркс как религ<иозный> тип»82? Да, я. — Так мы вас решили в Китай послать. — Ужас проник у меня до самых пяток, я пролепетал: как в Китай? мне было объявлено, что я высылаюсь в К<онстантинопо>ль? Нет, в К<онстантинопо>ле вам будет слишком хорошо, мы вас в Китай пошлем. Впрочем, мы с вами об этом еще поговорим. Еврей хихикнул. И зеленая шапка с жестоким лицом палача проследовал из камеры в сопровождении всей свиты. Это был начальник политич<еского> отд<ела> ГПУ Соколов, приехавший из <Москвы?>, значит, именно он держал в руках мою судьбу. [74] Нет слов, чтобы выразить мое смятение и потрясение. На мгновение я потерял самообладание, которое меня не оставляло еще ни разу. Слишком велика была перемена в моей судьбе! Я сразу себе представил во всей ясности, что высылка в Китай, зимой, чрез Сибирь, по этапным тюрьмам, не говоря уже о конечной, казалось мне, безысходности, была лишь квалифицированной смертной казнью, ибо до Китая я конечно и не доеду. Но прямая смертная казнь имела преимущества не только краткости и ясности, но и освобождала бы от забот мою семью. А здесь: я не допускал и мысли, чтобы Неля поехала за мной, без денег, бросив семью, притом даже не зная, в какой тюрьме меня загноят, но также не видел и той возможности, чтобы она отпустила меня одного и простилась со мною навеки... Ужас был безысходен, — я метался. Однако чем дальше, тем больше самообладание ко мне возращалось. У нас в тюрьме появился инженер, толстый противный жид, — как я греховно злобствовал о нем, видя как он пожирал хорошие ябло-

_______________________________

82 Статья С.Н. Булгакова «Карл Маркс как религиозный тип» появилась в редактируемом кн. Е.Н. Трубецким «Московском Еженедельнике» №22-25 за 1906 год. Вошла в первый том сборника Булгакова «Два Града» (М., 1911).

186

 

 

ки (а оказалось, что он ими только и обедал в тот день), уверенный в скором своем освобождении, как играл в карты (это практиковалось у нас в тюрьме [75] каждый вечер, упражнялась «интеллигенция», — и хороший, и плохой еврей здесь одинаково соревновались, хотя хороший постоянно кипятился на плохого за его мелкое жульничество). Так вот этот самый жирный жид проявил здесь ко мне участие и доброту, и он именно мне тогда помог, — урок на будущее время! Правда, он не передал Неле вовремя моего письма и не заехал, как обещал (его в тот день выпускали), но он так убедительно и умно мне доказывал, что это — запугивание, моральная пытка. В худшем случае я доеду до Москвы и там исхлопочут изменение маршрута. Разумеется, против этого говорило не только высокое положение сказавшего и, торжеств<енная > обстановка в присутствии всей тюрьмы, но, ведь так легко лгали и лгут большевики... А во всяком случае надо хлопотать, поставить на ноги все, что было... И когда я твердил, что это — смерть, квалифицированная> см<ертная> казнь, он, даже вдумчиво, говорил: нет, это — не «солнце смерти» (странно столь вдумчивое выражение в таком пошлом и жирном жиде; как я, значит, его недооценил) все, что угодно, как бы ни было трудно, не есть солнце смерти.

[76] После первого шока, усиленного еще моей болезнью, ко мне возвращалось мое самообладание и доверие Промыслу. М<ожет> б<ыть>, здесь говорил и инстинкт самосохранения, но я кончил тем, что все-таки не поверил, хотя трепет мною владел. И все-таки фактом было то, что меня все не вызывали, и вместо обещанного понедельника, прошел и вторник, прошла и среда. В это время Неля, обивавшая пороги у прокурора, конечно, того иудея Любимова, от него получила, если не прямое сведение, то — впечатление, что в вопросе обо мне было какое-то колебание, после к<ото>рого он все-таки решился в пользу Константинополя. Значит, не пустой был это разговор. Кроме еврея, другие эксперты, не исключая и комиссара, склонны

187

 

были придать значение словам зеленой шапки, тем более, что я легко мог себе представить их исключительную ко мне враждебность как к священнику, на котором тяготеет еще обвинение в погромной ситуации. Так или иначе, но ко мне воротилась способность молиться и молитвенно предавать себя на волю Божию. И молитва меня успокоила.

[77] Так прошел вторник. В среду около полудня меня вызвали на допрос и повели уже не в отдел секретного сыска, а прямо в кабинет начальника, т. е. зеленой шапки. Пришлось подождать. Выражение его лица ничего общего не имело со вчерашним: это был любезный интеллигентны й> человек, с к<ото>рым «поговорить любопытно». Сразу я понял, что Китая не будет, и в этом убедился с первых же слов. Начался умный разговор обо мне, причем это была уже не мастеровщина, но с полным пониманием дела и нек<ото>рым даже знанием моего лица (к<ото>рое он старался, конечно, преувеличить) поведенная атака. Он поставил вопрос о моем отношении к сов<етской> власти по существу (отн<осительно> «лояльности» сразу же засмеялся), об отношении к «соглашательству» и ж<ивой> ц<еркви>; Европе и, наконец, о моем собств<енном> образе действий (что за посл<едние> годы я исчез с горизонта, а, м<ожет> б<ыть>, и «для себя»). Поставлен был в упор вопрос о том, как я мог бы помогать сов<етской> власти, причем сказано было, что в случае желания я мог бы иметь любой, даже из высших, постов в центре, а вместе подчеркнуто, как тяжело, материально и духовно, положение эмиграции (Увы! я и не подозревал, как он был прав!). [78] Когда он убедился, что я на службу не иду (я особенно подчеркнул, что если мы можем еще сговориться по вопросам

экономическим, то, ведь, остается еще вопрос об отношении к религии), тогда он закончил эту часть разговора: «итак, вы едете заграницу, в К<онстантинопо>ль» (а когда я спросил про Китай, он сказал, что они это думали, но теперь изменили) и дал двухнедельный срок, выезд с семьей, но без Феди, как призывного и «могущего иметь свои по­

188

 

лит<ические> убеждения». При этом он цинично все твердил, — «какой я эгоист, что хочу увезти сына, чтобы сделать его себе подобным в то время, когда в России начинается такая новая жизнь». Впрочем, подал какую-то туманную надежду на хлопоты и прибавил, что через час меня освободят. Несмотря на мрачные сведения о Феде (я надеялся все-таки на хлопоты) великая тяжесть свалилась у меня с плеч, и я возвратился в камеру радостным и стал собирать свои вещи. Чрез час я был вызван к еврею, получил от него строгое внушение, что я не должен делать шум около своей высылки, причем это угрожающе было подчеркнуто [79] несколько раз, снова подтвердил, что я могу хлопотать о Феде, что д<олже>н оставить С<имферопо>ль, поехать в Ялту и ждать распоряжения местных властей, причем дается 2-х недельный срок с возможностью уточнения (я просил месячный). Через полчаса был получен ордер на освобождение, я простился с ставшими мне дорогими товарищами, взял свой мешок и с странным и блаженным чувством вышел на улицу, с каждым шагом впивая блаженство свободы. Пройдя несколько шагов к кварт<ире> В.Г., я встретил Нелю и Е.В., которые шли ко мне в тюрьму. Радость встречи была неописуема... Меня устроили у чудных <дев?> Ольги Ф. и Веры Бр., я увидел всех, и В.Г., и Жуковских83, и церк<овное> общество. Конечно, переутомление и некоторая растерянность делали то, что я оставался каким-то отсутствующим. Притом велика была и забота о Феде. На след<ующий> же день я стал ходить по комиссарам, властям, но без толку. Мне протежировал меценатствующий жидок [нрзб фамилия], зав. нар<одным> просв<ещением>, но результат был только тот, что я снова должен был явиться к своему начальству — еврею. Я прошел в знакомую комендатуру и [80] в окнах увидал бледные лица своих сотоварищей по тюрьме, они меня радостно приветствовали. Пришлось

______________________________

83 Д.Е. Жуковский и его жена А.К. Герцык.

189

 

снова идти в пасть Левиафана и еще долго ждать. Зато я увидел его сестру, мрачную, некрасивую, с какой-то палестинской скорбью, и у меня появилось какое-то личное примирение с ним за эту сестру. Ничего о Феде он мне не сказал и не сделал, но начал меня теоретически пытать, любопытничая, как я смотрю на социализм, на церковное > движение и проч., говоря, что он без образования, а я ч<елове>к ученый. Наконец, отпустил, спросив адрес и еще раз подтвердил, чтобы я немедленно уезжал. Меня в трепете ждала бедная Ел. В., однако по обычаю самообладающая. Итак, надо было уезжать. К тому же на след<ующий> день начинали процесс церковников84. Влад<ыка> Никодим был под дом<ашним> арестом. Я в процессе упоминался и всегда мог быть привлечен в самой угрожающей форме. Я так и не понимаю, почему я не привлечен был в него раньше, а позже меня спасала уже высылка.

[81] На след<ующий> же день, 22 окт<ября>, день Казан<ской> Б<ожией> М<атери>, после ранней обедни, мы с Нелей уже выезжали из С<имферопо>ля на грузовом автомобиле. Последний раз, м<ожет> б<ыть>, видели дорогих друзей: Жук<овских>, В.Г., Е.В. День был чудный, мы помчались по крымским горам, пока на свободу домой, к своим, а затем тоже к новой жизни! И оба мы были охвачены блаженным, ликующим настроением...

— Сегодня я в Брне осматривал на Spielberg’e85 казематы, старые тюрьмы и пытки. Это — нечто настолько страшное и вместе мерзкое, что если бы я был способен

_____________________________

84 Слушание дела по сопротивлению изъятию церковных ценностей началось в Московском революционном трибунале 16 октября 1922. На скамье подсудимых было 115 священников и мирян.

85 Spielberg (Špilberk) — крепость у Брно, в Моравии. Возведена в XIII в. по повелению короля Пшемысла Отакара II. При Габсбургах служила государственной тюрьмой (1621-1855), в 1821-1822 в ней были заключены итальянские патриоты Сильвио Пеллико, Марончелли и др. В 1855 крепость стала военной казармой, а в 1925 была превращена в музей. Об ужасающих условиях, царивших в мрачных и сырых казематах крепости ходили легенды. По одной из них, неверных жен ставили на каменный пол и выливали им на голову бочки с ледяной водой. Другая гласит, что император Йозеф II однажды приказал запереть себя на один час в камеру приговоренных к пожизненному заключению и потом запретил использовать подвалы и погреба для тюрьмы.

190

 

к надлежащей впечатлительности, так надолго бы потерял равновесие. Это — наглядное доказательство бытия дьявола, и притом нагло торжествующего. Здесь людей разрывали на части, подвешивали, морили голодом, заточением, это так беспросветно страшно и злобно, что может на самом деле вызвать кризис веры, — что карамазовские вопросы перед этим. Это Австрия, католическая Австрия. Город полон монастырей и соборов. Они это знали, мирились и покровительствовали. [82] Да такова ведь и была эта ихняя инквизиция. И у меня вдруг поднялось такое непримиримо враждебное отношение к папе, к его деспотизму... Они бы и теперь это сохранили и устроили, только руки коротки. Их детищем была эта Австрия. Они накликали на Европу все это марево безбожия и большевизма. Или это я с больной головы валю на здоровую. У меня самого — не скажу безотрадное, но весьма не отрадное чувство от соотечественников. Какая-то безнадежная сырость и серость душ, не только что ума... Там дьявольщина, здесь сырость.

Но все-таки кажется я еще никогда не видал большей мерзости и дьявольщины, как в этом Spie<l>berg’e. Вечная ему анафема, этому исчадью дьявола, в котором действовали дьяволы-люди. У меня при этих демонстрациях невольно не раз мелькала мысль: да ведь это страшнее (физически) распятия!

 

[83] Прага. 21 окт<ября>/3.XI.1923.

Год назад этот день был кануном моего выезда из Симф<еропо>ля. Кончилась тюрьма. Начались новые заботы (о Феде) и торопливые, краткие встречи и прощания с дорогими, близкими: Елиз.

191

 

Вас., ее подругами. Алел. Каз.86 с семьей, Верой Г. и братьями о вере. Накануне было собрание после всенощной тех, кто должен был выступить на скамью подсудимых. Apx<иепископ> Никодим был для меня недоступен, с ним я переговаривался чрез В.Г. Я рекомендовал ему искать компромисса, но было поздно, да и чистое пастырское сердце, при всем доверии ко мне, не могло бы на это пойти. Легче это советовать, чем исполнить. На участниках вечера уже лежала тень будущего мученичества. А я напряженно молчал, обдумывая про себя свой папизм. А когда один, тоже заглядывавшийся в эту сторону, спросил у меня прямо о католичестве, то я ответил так, очевидно, двусмысленно, что они приняли это за выражение сочувствия последнему, хотя я и не хотел этого выражать. Сам я был охвачен лишь одной заботой и тревогой, — о себе, как выбраться заграницу, не зацепившись за что-н<ибудь>, в частности, за начинавшийся процесс, или не попасть в Сибирь, вместо К<онстантинопо>ля... И после всех чудес, которые со мною были, я был растерян, пуст и безблагодатен: реакция, если мягко назвать. Хотел было служить, чтобы помолиться с моими дорогими, но из осторожности отменили и это. И я прощался, м<ожет> б<ыть>, навсегда с людьми, [84] меня любящими, готовыми для меня на жертвы, с холодною душой и не оставил им о себе яркой памяти и живого вдохновенного слова. И теперь, смотря на расстоянии в них и в себя, вижу я, как впрочем видел и тогда, какие сокровища душевные были предо мною, как было свято и прекрасно...

___________________________

86 В своих воспоминаниях сестра А.К., Е.К. Герцык приводит большую цитату из парижского письма о.Сергия 1925 г. на кончину А.К. Герцык, в котором он сообщает: «Видел же я ее в последний раз в Симферополе в двадцатом году. Она очень изменилась, состарилась, но внутренний свет ее оставался тот же, только светит еще ярче и чище» (Евгения Герцык. Воспоминания. М., 1996. С.176), в то же время из дневника следует, что последняя их встреча состоялась в октябре 1922 г.

192

 

Утром были в соборе за ранней обедней. Прошел слух, что собор закрывают, смятение и тревога. Затем спешные сборы, прощание с Ад.Каз., автомобильная станция, и вот уже трогаемся. Ел из. В. прощалась со мною, а я был так застенчив или жесток, что сказал ей идти домой, и она кротко подняла свои умоляющие глаза и пошла. Впрочем, я сделал это и потому, что думал, что ей слишком мучительно прощаться со мною и она не выдержит. Жду теперь от нее письма, но его нет. Что с нею и со всеми ними? Кружится голова и теряется сознание настоящего, когда всматриваешься вглубь... А в Брно было серо, серо и угрюмо... А возвратясь сюда, застал письмо от Хорошек87, готовится новая семейная драма. Как трудна и загадочна жизнь! А все же звучат почему-то на душе Блоковские стихи:

Предчувствую тебя…88

Читаю лекции — о Софии. Не чувствую людей, как будто слова мои возвращаются ко мне назад. А они — вернее не они, а Она — должны жечь сердца. Отчего?

 

[85] 25.X./7.XI.

На Казанскую, 22-го, устраивал 2-ое праздн<ичное> собрание для студентов с акафистом. Было настроение хорошее и приподнятое, хотя после, конечно, является сомнение и вопросы. Иногда меня смущает ирония Мефист<офеля>: на чешский паек <расходились?>, а что было бы под советскими скорпионами? Но этот отвод — а это не больше чем отвод — я считаю неверным: ведь мы и не дерем нос, а должны делать, что можно. Ведь нельзя

_______________________

87 Хорошко Василий Константинович (1881-1949) — врач, муж сестры Е.И. Токмаковой (Булгаковой) Марии Ивановны, корреспондент Булгакова, присутствовал на его рукоположении (С.Н. Булгаков. Тихие думы / Сост. В.В. Сапов. М., 1996. С.350). М.К.: Письмо Булгакова к В.К. Хорошко (1914) опубликовано И.Б. Роднянской: С.Н. Булгаков. Моя Родина. Статьи. Очерки. Письма// Новый мир. 1989. №10. С.241.

88 Первая строка стихотворения А.А. Блока с эпиграфом из Вл. Соловьева, датированного 4 июня 1901 г. и вошедшего в сборник «Стихи о Прекрасной Даме».

193

 

спокойно видеть, как дичает молодежь. Но там, тогда были радостные и трепетные минуты, были восторги... И при чем же здесь чешский паек... Так ведь можно сказать и о конференции, что и там из-за пайка. Как крепко въелась в нас эта советская подлость... Получены письма из Крыма: священников из Ялты все-таки выслали, значит, не пощажены и старцы, и надругались опять, нагло и бесстыдно над человеческим сердцем и святынею. В рассказе г. Г. на моем вечере я снова вспомнил всю безысходность и убийственную безрадостную прозу советской жизни, и вот новое подтверждение. Правда, она рассказывала про обновление икон, а вместе и обновление душ, она подтвердила мою твердую веру в то, что этот загадочный и непонятный сплав, именуемый русским народом, и посейчас один только таит в себе святое безумие и имеет душу: если явится пророк и «свидетель», он все бросит (бросит и советскую подлость, и коммунизм) и пойдет за ним, куда поведет. Это воистину так. И это так было живо в этом рассказе. [86] А только вот читал о высланных старцах, стыдно мне своего благополучия и, главное, своего зажиревшего покоя, стыдно да и только. Сегодня у нас была панихида по жертвам большевицкого террора. Тяжелый, грустный, мрачный день. Было чувство какого-то бессилия и безысходности: эмиграция представилась какой-то ничтожной, бессильной мразью, что-то о себе воображающей. Е<пископ> Сергий говорил слово о том, что если не покаемся, всех ждет одинокая, бесславная гибель. Меня поразила мудрость и сила этих слов в этом простеце: была ли это минутная досада, что хор не явился (как это могло быть эмпирически), но только «был же Каиафа первосвященник лету сему»89, и свидетельствовал об истине. Но только ответило это всегда во мне живущему чувству и ожиданию: доколе же дана эта передышка как это даровое, нежданное и ничем не оправ­

____________________________

89 Неточно цитируется Ин.11.49: «Един же некто от них Каиафа, архиерей сый лету тому».

194

 

данное благополучие. — И придет час, когда опять оскалит страшные зубы гибель... Кто ее видел, не забудет. Теперь я иногда вспоминаю, что два страшные и безумно злобные лика, к<ото>рые я видел в Гасприйском алтаре при похоронах Ивашечки, и есть демоны большевизма, к<ото>рые хотят нашей гибели, и разве мы лучше тех, к<ото>рые уже погибли, нет, хуже... О, я хочу возложить печаль свою на Господа и не бояться [87] гибели, да, кажется, я ее в последнем счете и не боюсь, п<отому> ч<то> однажды пережив гибель, чувствуешь себя уже погибшим — или только недопогибшим — но ее боишься непосредственно, как бормашины для зубов, ножа для операции, боишься в конце концов своего страха и особенно страха за близких и дорогих. Но в жизнь-то вообще не веришь, в ее прочность, каждый день берешь как милость, дар, неожиданный подарок, — да разве нам и на самом деле не подарена эта как будто новая, неожиданная жизнь. И это неверие в жизнь не обесвкушивает жизни, не угашает веры в нее, участия к ней, это только побуждает смотреть на каждый день как <на> последний... Господи да будет воля Твоя! И да совершится то, чему надо совершиться, я отрекаюсь воли своей для Ведущаго...

В моей душе снова поднялась София. О Ней думаю, Ею опять вдохновляюсь (составляя лекции), а еще так недавно мне казалось, что это выдумка, к<ото>рой не соответствует опыт. И мой опыт новый, более духовный и церковный, из к<ото>рого изгнан всякий пол, он преодолен, наконец, в моем софиесловии, к<ото>рое стало тем самым церковно: ни Вл. Сол<овьева> с романом с Софией, ни Шмидт, «личного» воплощения Софии. Все это бред, иллюзии, хула. Но София стоит как солнце на небе церковном, разгоняя мглу и туман, и спасает меня своими лучами и свободой от ... папизма, к<ото>рый в этих лучах кажется испорченной, прозаичной ненужностью, вроде пугала. Все дальше и дальше отходит от меня папизм.

[88] Вчера был вл<адыка> Вениамин и рассказывал о безотрадных впечатлениях отн<осительно> карпаторосских

195

 

униатов. Ему я, конечно, верю как нелицеприятному свидетелю. И что же? порабощение всеми средствами полиц<ейского> режима, очевидно, санкционированное из Рима, порабощение рабами рабов и ответная ненависть всего народа. Выучка, тренировка и бездушие, наглость, беспощадность и надменность. Как все это неожиданно, как поразительно! И мною опять овладело то же недоброе чувство, какое было, когда я вышел из проклятых казематов Шпильберга с их дьявольскими орудиями <и> пытками: этого хотел папа, и этого хочет и теперь, только руки коротки, приходится лицемерить. А где можно, там и накидывается мертвая петля, умно, учено, по всем правилам духовной ... жандармерии. И вот это-то рабство, обманывающее и прикрывающее свою мертвую петлю, я окаянный и безумный, испугавшись большевиков и их очередного трюка — антониновских живцов90, предпочел я нашу православную свободу, царственное

__________________________________

90 Антонин (в миру — Грановский Александр Андреевич, 1865-1927) — епископ Владикавказский, глава обновленческого Союза Церковного Возрождения; возведен обновленцами в сан митрополита; в 1905 отказался поминать царя за литургией «самодержавнейшим» в связи с событиями «кровавого воскресенья», был сторонником «христианского социализма», и верил, что советская власть стремится к его воплощению. Большевики сделали его председателем Помгола, был экспертом на процессе «54-х» (май 1922) — по изъятию церковных ценностей. 1 мая 1922 отслужил в Заиконоспасском монастыре литургию в честь «великого пролетарского праздника», где на молебне пели «Спаси Господи люди твоя и благослови достояние Твое, победы советам на сопротивные даруя». Был одним из требовавших отстранения от дел патриарха Тихона. 20 августа 1922 отделился от «Живой церкви», образовав группу «церковного возрождения». После отделения ратовал за предельное упрощение системы церковной иерархии, сохранение трех основных степеней (диакон, священник и епископ) и сам сложил с себя митрополичий сан. Перевел богослужение на григорианский календарь и на современный русский язык. Единственный собор Антониновской церкви состоялся 24 августа 1924 в Москве и собрал 2 епископов, 3 священников и 120 мирян. После смерти Антонина движение распалось.

196

 

священство, наше смирение и кротость91. О я безумец и грешник, какой дух испуга овладел мною, что я прельстился «культурностью», кошачьими лапками, примеривающими когти, этой всемирноисторич<еской> организацией лжи... Но благодарю Господа моего, молитвами родителей и близких меня вразумившего!...

 

[89] 29.Х./12.ХI.

Дни идут, вернее, бегут. Я работаю как умею, но вернее, как не умею, ибо давно уже узнал, что не научился работе. Пишу о папстве. Как много дал мне этот год в смысле не только отрезвления, но и церковной зрелости. Я обещал прочесть «У стен Херсон<иса>», и теперь только вижу, как милосерд Господь, что до сих пор я не имел в сущности не только решимости, но и возможности его опубликовать. Сейчас для меня это безусловно пережитое. Но вместе с тем, если бы я не пережил этого соблазна, я не мог бы его выявить так, как теперь, а выявить его необходимо, и, б<ыть> м<ожет>, именно мне. Но у меня является страх и сомнение: хорошо ли мне так или иначе выступать против католичества, т.е. папизма? Не послужу ли я этим вековой вражде и не послужит ли это к отчуждению от меня католиков? Однако, истина — прежде всего, она нужна и для нас и для них, обязательна лишь полная искренность. Но тогда я спрашиваю себя: смею ли я говорить об истине, когда сам я в течение года так изменился? Конечно, я слабый ч<елове>к, но ведь какой это был год, и к чему внешние определения времени? Я твердо знаю, что я мыслил и страдал во всю меру напряжения своего существа, и да поможет мне Бог! У меня сейчас — вполне неожиданно, но властно и закономерно — в душе стоит как антитеза: София или папство, горизонталь или вертикаль? Для меня ясно, что церковь — София не [90] склонится под папу, а потерявшая это чувство становится папской неизбежно, или же протестантски-идеалистической. Теперь для ме-

___________________

91 Так в рукописи. Следовало бы: «нашей православной свободе...» и т.д.

197

 

ня становится понятно, почему я ранее — с удивлением — за последние годы потерял конкретное чувство Софии и стал сам считать ее за то, за что почитают большинство представителей семинарского (т.е. в сущности плохого католического) богословия в православии, — за философский вымысел и ненужность. И на почве этого софийного нечувствия и внутреннего испуга перед большевизмом явился папизм. Для меня сейчас так ясно, как это произошло. Разумеется, я не преодолел большевистского искушения, — сильная рука меня от него просто освободила, Господь помиловал от большевицко-католического соблазна молитвами родителей и св<ятых> угодников, и возможно, что живи я там, я так и оказался бы неспособен взглянуть на свой соблазн, если не сверху, то с о стороны. К тому же я был обставлен и обманут католич<еской> литературой, к<ото>рую поставлял мне о.Матвей. Как будто нарочно, чтобы мне до дна искуситься, я имел дело лишь с католич<ескими> авторами, и они мне заговорили зубы и своим подлинным благочестием, и своим религиозным реализмом, к<ото>рый у них переходит в юридический позитивизм, и своею... лживостью, которую теперь-то я сознал и познал даже у лучших. Такова беда [91] волюнтаризма. Иезуитизм в вульг<арном> смысле, действительно, сделался им присущ, и я вижу, какого теленка я собою изображал, следуя благочестивому, ученому, но... все-таки не правдивому, до конца предвзятому Гергенрётеру92, к<ото>рый на короткое время стал для меня церковно-историч<еским> гидом. Теперь покрывало с глаз спадает: католичество я люблю и больше, чем когда-л<ибо>, но им не обольщаюсь и ясно вижу, что я впадал в

______________________________________

92 Гергенрётер (Hergenröther) Йозеф (1824-1890) — католический церковный историк, профессор церковного права и церковной истории в Вюрцбурге, с 1879 — кардинал. Один из идеологов Ватиканского собора. Главная работа по истории церкви: «Photius, Patriarch von Konstantinopel» (3 тт., 1867-1869). В ней он развенчивает патриарха Фотия, показывая его главным виновником разделения церквей.

198

 

наивную и просто глупую, пустую утопию: католичество нас не спасет, хотя я и не знаю, ни того, что же спасет Россию, ни как ее спасать. Живу здесь спокойно и благополучно на чужих хлебах и просто мало о России думаю, хотя Господь милосердый не дал мне забывать о России, ибо там Федичка и дорогие. Вместе с новым подъемом софийных чувств и восторгов в душе (как будто внесла их Юлина икона Софии), связанных с чтением об этом лекций, для меня выяснилось и философско-богословское и религиозное отвержение половой концепции Софии, как «вечной подруги» и «прекрасной дамы»93. Это — ересь и блуд духовный, и, кажется мне, что я преодолел здесь В.Соловьева — Шмидт, и освободился от них в сторону церковности. Тем самым я сделал шаг и за «Св<ет> Невеч<ерний>», где, хотя и слабо и робко, но было еще соловьевство и «кокетство» с Софией, к<ото>рой [нрзб] был Соловьев. И сознание каких-то новых [92] прозрений и узрений исполняет душу мою какой-то юношеской радости и энтузиазма. Эти лекции, с одной ст<ороны>, меня удручают сознанием своего невежества, а имеете с тем и пьянят меня как вино... Мысль несется, окрыленная, свежая, молодая... Вероятно, это иллюзия, к<ото>рая рассеется при первом толчке, п<отому> ч<то> — печальная моя тайна, к<ото>рой большинство не верят и не знают (кроме, конечно, о.Павла), что я не умею работать по-настоящему, что я невежественен. Таков же, даже хуже, Бердяев, но он этого не видит, не знает и форсит. Таков же был ведь в сущности и Вл. С<оловье>в, при всей одаренно-

__________________________

93 М.К.: Примечательно, что именно «сексуальное» (и потому — послужившее основой для осуждения) истолкование булгаковского учения о Софии дал такой его непримиримый критик, как евразиец Н.Н. Савицкий, в письме к о.Сергию (1924), частично опубликованном в: М.А. Колеров. Братство св. Софии: «веховцы» и евразийцы (1921-1925) // Вопросы философии. 1994. №10. С.163. Здесь же см. подробный ответ о.Сергия на «обвинения» Савицкого в письме от 10 декабря 1924 (ст.ст.): С.164-166.

199

 

сти своей, по и он по-настоящему не знал. Мне наиболее импонируют сейчас аскеты науки, как Болотов94, или даже самый рядовой немецкий специалист, к<ото>рый знает однако свой вопрос так, как я его никогда не знал, не говорю уже о гении, у к<ото>рого аскеза знания соединяется с творчеством (о. Павел). Однако, что умею и как умею, я работаю. Бог дал мне на конец жизни снова вкусить сладость умственного труда и идейного творчества. И я благодарю Господа за эту милость. Способности мои ослабели, памяти у меня нет, но мысль еще работает. А ведь мне уже казалось, что я навсегда конченый ч<елове>к....

 

[93] 5/18.XI.1923.

Вчера и сегодня были богослужения в Свободарне, все было хорошо и благолепно, после был чай с речами, и тоже было, в сущности, недурно. Но у меня нет на душе покоя и удовлетворения. Дело в том, что эти редкие, парадные службы, к<ото>рые как-то навязываются и врываются в жизнь студенчества, не могут оставлять длительного и глубокого следа в ней. А между тем ведь только к этому и сводится [жизнь] моя работа студенчества95. И это меня гнетет. Разумеется, на все воля Божия, и лучшего я не заслуживаю. Но как хотелось бы иметь свой угол для богослужений. За эту неделю были разные смущения. Непомерно трудной темой я, кажется, разогнал наполовину свою аудиторию, вот и здесь блекнет перспектива возможной работы. Но это, конечно, от моего невежества и моей негодности. Также я недоволен и семинарием своим, к<ото>рый так много должен бы дать, но к тому же и он мало посещается. Но хотят — и есть возможность вести протоколы, к<ото>рые можно бы и печа-

____________________________

94 Болотов Василий Васильевич (1853-1900) — церковный историк, профессор Санкт-Петербургской духовной академии. В 1879 г. защитил магистерскую диссертацию «Учение Оригена о св. Троице» (СПб., 1879). Автор четырехтомных «Лекций по истории древней церкви» (1907-1917).

95 Видимо, следует читать: «моя работа со студенчеством».

200

 

тать, но этого они не стоят96. Не хватает у меня времени и сил все успевать, и потому ничего ни в чем не выходит, как следует. Временами это меня гнетет, особенно когда я вспоминаю, что я ведь на свое амплуа незаменим, и, следов<ательно>, то, чего я не доделаю, никто здесь не доделает. Жуткая ответственность, но такова воля Божия. [94] Другое смущение изошло от Нели и Муночки по поводу моих отношений к Р<ейтлингер> или вернее их ко мне. Это не ревность, но все-таки нечто в этом роде. На меня это произвело тяжелое впечатление, тем более, что при внешней неправоте, они обе правы по существу. Хотя я неповинен в том, что у них такое исключит<ельное> отношение ко мне, и хотя оно и меня самого тревожит, но, в сущности, я им услаждаюсь, и в этом мой грех. Мне надо быть начеку, но в то же время их нельзя ничем обижать, чище Юли я и не знаю, и это грех. И это вчера остро ощутилось и мною, и Нелей, и это вызвало смущение. Но ныне, слава Богу, это разрешилось как-то само собою. В газете прочел о последнем папском послании по русскому вопросу97. Надо подождать подробностей, но пока что впечатление удручающее: откровенная ловля рыбы в мутной воде, воссоединение отпавших схизматиков. Во мне это поднимает уже враждебное чувство к Ватикану, если ниче­

______________________________

96 Протоколы опубликованы: Новозаветное учение о Царстве Божием. Протоколы семинария прот. С.Н. Булгакова по записи Л.А. Зандера //Духовный мир студенчества. Прага. 1923. №№1-3; 1924. №4; 1925. №5. С.48-60. А также в: Русская Мысль. Прага, 1923. Кн.3. Семинар велся вне Русского Юридического факультета.

97 Энциклика Пия XI «Ecclesiarum Dei» от 12 ноября 1923 по случаю трехсотлетия смерти Иосафата Кунцевича, мученика католического единства, известного своими гонениями на православных. Составлена доверенным Пия XI по восточным делам и главой папского Восточного институга Мишелем д’Эрбиньи (d’Herbigny). В частности, в послании проводилась мысль: «Пусть все наши верующие поймут, что союза легче достичь благодаря примерам и деяниям святых, чем благодаря дискуссиям».

201

 

му он другому не мог научиться вместе со всеми своими ратями. Слава Богу, что я уже освободился от католич<еского> соблазна, иначе мне было бы безысходно тяжело. Говорят, что о.Гл<еба> В<ерховского>, к<ото>рый не кажет ко мне глаз (дов<ольно> странно), видели здесь что-то орудующим, кажется, свою церковь. Посмотрим!

 

[95] 12/25.XI.

Пролетела неделя. Всю неделю учился, готовился к лекциям. Бог дал мне теперь изучать и заниматься тем, что любит душа моя, и если я и теперь не чувствую удовлетворения от своих занятий, то виноват в этом исключительно сам. Я читаю о церкви, имею возможность снова погружаться и пересматривать самые дорогие и трепетные вопросы, — о Софии, о Женственности, о Св<ятом> Духе. Но, я чувствую и свою бездарность и, главное, свой глубокий дилетантизм (что одно и то же). Я радуюсь своему делу, но вместе и страдаю от себя, стыжусь себя. Все вспоминается о.Павел, с его гениальностью. Так работать и так постигать я не могу, да и поздно, когда всю жизнь растратил на заблуждения, поздно браться за серьезное дело. К тому же у меня нет слушателей, хотя и есть аудитория. Я считаю, что внутренно меня слушает и слышит одна Юля Р<ейтлингер>, других я не знаю. Она, действительно, оплодотворяется слышанием, благод<аря> богатству и глубине своей собственной натуры. И все-таки грешно мне жаловаться: как милостив Господь, давший мне еще раз воскреснуть из мертвых и последние, м<ожет> б<ыть>, годы посвятить богомыслию и богообщению. Неделя была однообразно рабочая, но уже скоро перерыв семестра и опять ничего не успеть сделать настоящего. Веду и семинарий элементарно-педагогический, «уроки закона Божия», как сам я это определяю. [96| Опять — и здесь сам ничего не знаю, учусь опять у этих тупоголовых и ничего не понимающих в религии, но ученых немцев, и то, что сам успеваю начитывать за неделю, даю студентам. А между тем это стенографируется как руководство для занятий кружков. Когда я соображаю, что

202

 

кроме меня им некому дать этого руководства, голова идет кругом, но сила Божия в немощах совершается, а я даю все, что я могу и как могу в теперешней своей дряхлости. Из России ничего нет, кроме вестей об арестах. Они опять перебесились, верно по поводу дела Конради98. Ничего не знаем о Федичке. Воля Божия! Надо покорствовать, значит так надо. Сережа непослушный балованный мальчик, к<ото>рого мы не умеем воспитать. Муночке на этой неделе минет 25 лет! Бедная моя деточка! Но она так вырастает духовно на глазах за эти пражские месяцы и так умна, помоги ей, Господи. У меня теперь будет по средам свое богослужение, я этим оч<ень> доволен. Сегодня предстоит собрание братства Софии99. Как печально оно начинается, вернее, даже и не начинается! До сих пор нет из Парижа ответа об уставе. Это, конечно, от того, что «некогда», но разве м<ожет> б<ыть> и это некогда, что же г<ово>рит иерархия дел! Нет, верно, не доросли еще до того возраста, когда это делается само собою! Стыдно мне как пастырю!

________________________________

98 Морис-Александр Конради, швейцарский подданный, долгое время живший в России, решил отомстить большевикам за смерть своих близких (отец умер в больнице, дядя погиб). 9 мая 1923 г. в Лозанне в отеле «Сесиль» он убил прибывшего на Лозаннскую конференцию полпреда Советской России в Италии В.В. Воровского и двух его спутников Аренса и Дивилковского. Слушание по делу Конради и его сообщника Полунина началось в Лозанне 5 ноября 1923 г. 16 ноября был вынесен оправдательный вердикт: 5 присяжных против 4-х признали Конради и Полунина виновными, но по швейцарскому закону для осуждения было необходимо 6 голосов присяжных. Решение суда вызвало негативную реакцию не только в советской, но и в европейской печати.

99 М.К.: Первоначально собрание было назначено на 9 ноября: см. открытку Булгакова Струве из Праги в Смихов: «1.XI.1923. Дорогой Петр Бернгардович, заседание братства состоится не в эту пятницу, по в следующую, 9.XI., в 7 ч. веч. у меня. Праздничное собрание в Русской Беседе будет в воскресенье 5.XI., 5 ч. дня. С.Бул.» (ГА РФ. Ф.5912. Оп.1. Д.136. Л.68.).

203

 

[97] 17/30.XI.1923. День Муночкиного рождения

— 25 лет. Как-то трудно и больно вспоминать себя в то время, когда объятые неведением и эгоизмом жили мы в Берлине, и у нас неожиданно быстро родилась в 11½ ч. дня дочь. Рождению предшествовали болезни, долгие и опасные для жизни, сначала плеврит, затем туберкулез, мы таскались по курортам, и бедная девочка оказалась обделенной еще до своего рождения, и мать не могла ее кормить дольше 4 недель, и уже после она была переведена на аппарат и бутылки. Рождение произошло неожиданно быстро, — я, и по неопытности, и по всегдашней Нелиной терпеливости, и не знал, что это роды, кругом была грязь и пыль, так что только по милости Божией мать не заразилась. В утробном состоянии Муночка проявляла необыкновенную жизненность, «стучала» в стенку, отделявшую ее от мира. Я называл ее Иван-да-Марья, п<отому> ч<то> с меня было взято токмаковское обязательство дать в обоих случаях семейное имя, и я бессильный этому противостоять только протестовал зубоскальством. Помню удивительный момент рождения ребенка и ощущения себя отцом. Я был еще так глуп и слеп, что не мог пережить достойно, как напр<имер> уже пережил рождение Феди. Здесь не было мысли о Боге и чувства Бога, — увы, мне окаянному! Не с молитвой вошла в мир наша [98] девочка, и без благословения Божия начала жизнь. Но молился папа и мама, молились в Олейзе, молились все друзья, кроме родителей. Но радость, к<ото>рая бывает, когда вступает ч<елове>к в мир, так нераздельна и светла, что она есть радость о Духе Св<ятом> животворящем (б<ыть> м<ожет> этой радостью Господь спасает и умягчает души). Жизнь наполнилась, просветлела... И вот прошло четверть века. Девочка выросла, она унаследовала много даров, esprit100 особую душевную тонкость и чуткость, но и слабости — бескожесть, какой-то органический дилетантизм и бессилие и нек<ото>рую —

_____________________________________

100 «Дух, ум» (франц.).

204

 

относительную — муть в крови. И до сих пор, при всем внешнем благополучии, пока оно было, наша девочка была неудачницей, всегда она была недовольна и, главное, портила и отравляла себе жизнь какими-то пристрастиями и вкусами, от которых для нее не было ничего, кроме изгари и пустоты. Она себя определяла жизненно ниже себя и за это платилась. А вместе с тем она родилась, как и все это поколение, под звездой революции, и внешне ее жизнь оказалась исковеркана, как и всего поколения, и, наконец, над нею лично разразился страшный удар 1½ года назад по пути в Олеиз. Милая, бедная, бесконечно любимая девочка! И здесь заграницей также оказалась неоправданна ее любовь... Но она находит в себе силы [99] жить, и теперь на 25 году начинает проходить новую и трудную учебу, — медиц<инский> фак<ультет>, и я боюсь, трепещу [нрзб], что она и это бросит... Я не знаю, нужно ли ей желать личной жизни, о к<оторой> она тоскует как всякий ч<елове>к, но для к<ото>рой не создана. Тяжко и трудно прожить век одной, особенно когда и нас не будет. Но и суррогаты личной жизни только обманывают и уносят последние силы. За эти месяцы в Праге она выросла духовно, выявляются ее лучшие стороны. Я стараюсь и внутренно и внешне сохранять для нее независимость от судьбы. В руках Божиих его веления: мы не знаем, нужно или не нужно это для нее, если при всех видимых данных до сих пор она не устроилась. Есть что-то унизительное в этой зависимости и нерелигиозное. Ведь, м<ожет> б<ыть>, и она вполне перерастет эту зависимость, как и уже перерастает. Господи, Пречистая Матерь, молю, благословите путь нашей девочки, спасите ее, вразумите! Удали горечь из ее души, яви ей силу и чистоту, которые есть в ней. Что я, недостойный, могу сделать для нее, чтобы уравнять путь ее?

Испытываю нек<ото>рое смущение. С одн<ой> ст<ороны>, литературно-евраз<ийские> проекты, к<ото>рые фактически обходят и отстраняют меня (ибо я не могу пойти на это идиотство) но вместе и из недоверия к моему като-

205

 

лизированию (поделом вору и мука), с др<угой> ст<ороны> опять какие-то колебания в настроениях Юли, меня беспокоящие. [100] Имел за это время великое утешение иметь письмо от Е.В. Бобковой из Симф<ерополя>, — оно, конечно, такое светлое и дорогое. Влад<ыка> Никодим, очевидно, жив и в ссылке. Так мне радостно было соприкоснуться с живым Симф<еропольским> миром.

 

26.XI./9.XII.

Прошла неделя. За это время было радостное — получение письма от Феди, было смутное и тяжелое. Первое — то, что мне было отказано в служении в Свободарне, — некогда, помещение нужно. Очень тяжело это и как-то безотрадно на душе. Ведь если здесь, при здешних обстоятельствах, так, то где же она, русская душа, русское благочестие? В этот день (Введения) была треба — причащал бедную больную русскую барышню, — люди тогда и обращаются к Богу, когда умирают, — было трогательно и жалко, как бедную птичку, залетевшую в дом и бьющуюся головой о стекла. А вечером был «мой вечер» для студентов в честь студенч<еского> праздника. Он оборвался как бы на половине и, главное, я был в душе хладен и уныл, и это мой великий грех, тотчас передающийся другим, прежде всего, конечно. Юле. Впрочем, свое дело он сделал, и я не должен позволять себе хандрить и малодушествовать. Прервались лекции, мне без них пусто, хоть и мучает меня всегда их негодность. Затем — стыдно сознаться, но волнует и мучит меня «Евраз<ийский> врем<енник>»101, к<ото>рый я получил. Он

__________________________________

101 Евразийский временник / Непериодическое издание под ред. Петра Савицкого, П.П. Сувчинского и кн. Н. Трубецкого. Книга третья. Берлин, 1923. Содержание: П.Савицкий. «Подданство идеи». Н.С. Трубецкой. «У дверей (Реакция? Революция?)». П.П. Сувчинский. «К преодолению революции». Н.Арсеньев. «Живые камни». М.Шахматов. «Подвиг власти (Опыт по истории государственных идеалов России)». П.П. Сувчинский. «Инобытие русской религиозности». Н.С. Трубецкой. «Вавилонская башня и смешение языков». П.Савицкий. «Производительные силы России». Я.Садовский. «Оппонентам евразийства (Письмо в редакцию)». Об отношениях о.С. Булгакова с евразийцами см.: М.А. Колеров. Братство св. Софии: «веховцы» и евразийцы (1921-1925) // Вопросы философии. 1994. №10. В приложении к статье даны письма Н.С. Трубецкого, П.Н. Савицкого и А.В. Ставровского к о.С. Булгакову и его ответы.

 

206

 

поднимает во мне со дна души очень тревожные вопросы [101] и старые боли, и досадует, что так мальчишески по этим вопросам танцуют. Чрез неделю мне предстоит читать «У стен Херс<ониса>», как меня это мучает заранее. Я пережил и отжил, еще до получения рукописей из России, — все это. Как будто надо было пережить — это вылить, выпустить, как гной. Но ведь оттого, что я изжил папизм, мне не легче стало с еще более безответными русскими вопросами, к<ото>рые не легче оттого, что я не в России, а в Праге. Грех мне великий, но когда находит такое смятение, то и холод в душе, как будто Бог оставляет меня за мое окаянство. Сегодня я получил портрет-набросок, сделанный М.В. Нест<еровым>, о. Сер<гея> Дур<ылина>102, — сквозной, страдальческий лик. И мне стало так

_________________________

102 Сергей Николаевич Дурылин (1886-1954) — публицист, прозаик, историк литературы и театра, в молодости был близок к революционерам, затем стал толстовцем, участвовал в издании «Посредника». С 1912 по 1918 г. секретарь московского РФО памяти В.С. Соловьева. Принял сан в 1920 г., священствовал в храме св. Николая Чудотворца в Кленниках (на Маросейке), где настоятелем был о. Алексей Мечев, затем в Боголюбской часовне. В июне 1922 г. арестован, затем сослан. Сложил с себя сан по возвращении из ссылки (не ранее 1925 года), занимался научной и профессорской работой в музее Малого театра, институте мировой литературы, ГИТИСе и т.д. Автор монографии о М.В. Нестерове в книжной серии «Жизнь замечательных людей». Неизвестно о каком наброске Булгаков ведет речь. Биограф Дурылина Г.Е. Померанцева сообщает: «Уже после возвращения его из ссылки Нестеров в два сеанса написал его портрет в священническом облачении. Это был едва ли не последний раз, когда он надел рясу. Портрет назван «Тяжелая дума» (С.Н. Дурылин. В своем углу. М., 1991. С.32). Из первой ссылки Дурылин возвращается к концу 1924 г., так что о. Сергий Булгаков мог получить, вероятно, один из набросков художника, относящихся к 1922 г. или еще более ранних.

207

 

стыдно за свою толстую морду и заплывшее жиром тело. Да, там, по неволе, подвижничество. Но, м<ожет> б<ыть>, и нас оно снова ждет. У чехов идет, пока снизу, агитация против русских. М<ожет> не сейчас, но рано или поздно и нас отсюда погонят. И еще неизвестно, где и как придется скитаться и влачить последние дни. Но я чувствую теперь себя за свое малодушие, за то, что дрогнул и в сердце своем изменил православию в Голгоф<ный> час, я чувствую себя таким преступником. М<ожет> б<ыть>, мне надлежало бы молчать, быть под запретом, а я нагло хожу с открытым лицом. И — что особенно тяжело и трудно мне, ведь сколько же [102] раз я за внушение свыше — о, безумец! — принимал свое воображение. Ведь так это было и теперь с Римом. Господи, дай мне разум не впадать в прелесть воображения и кончить дни трезвым, простым и строгим... Читаю лекции и чувствую, как меняются мои взгляды по вопросам, к<ото>рые казались уже поконченными, напр<имер> о папе, к<ото>рый я пережил и отверг, и вопреки «Нев<ечернему> Св<ету>» — [излагаю] понимаю уже как следствие грехопадения. Как все неустойчиво, как все неверно во мне! Верно и устойчиво лишь то, что дает Церковь, а не сам от себя вымышляешь. — Сегодня получил письмо от М.А. Монс, в к<ото>ром она приводит слова о.Павла, что он ч<елове>к конченый и ничего больше не даст. Конечно, я знаю эти слова и раньше и знаю, что они ничего не значат, и мог он — всего вернее — сказать это, чтобы она отстала. Но это грех ему даже и так это о себе говорить, мне это тяжело и соблазнительно было слышать от него. Какой же там мрак, если он так г<ово>рит.

 

2/14.XII. 1923. Поезд в Пшибрам.

Еду служить103. Год тому назад после вечерни в этот день я прощался со своими милыми прихожанами в Ялте. Я не помню, на небе это было или на земле: темная церковь, полная народу, тихо плачу-

_____________________

103 В Пшибраме находилась Горная Академия, где обучалась большая часть русских студентов-горняков и металлургов.

208

 

щая... Мне был прочитан и вручен адрес, и после этого я говорил прощальное слово [103] на текст Экклес<иаста>: время радоваться, время и плакать, время прощаться и т.д104. Я делал над собой страшные усилия, чтобы самому не прослезиться и не допустить истерики... Я говорил о радости пастырского служения, которое выше и святее всего мне ведомого, и об этих дорогих и святых слезах, к<ото>рые они не обо мне, а о себе проливают. Потом подпускал на крест и прощался, у меня со слезами целовали руки. Милые, милые, дорогие мои!... Как стремится к Вам мое сердце, но судит ли Бог нам видеться в этом мире. А ночью нас ждало испытание: Федя пропал, я ходил его искать, он был на выпивке у товарища. Это было так тяжело и страшно. Господи, сохрани его... Как-то изнемогает душа от этих воспоминаний. И тогда была вера, что мы скоро, скоро увидимся... Но, Господи, мой Господи, да будет во всем Твоя воля!

 

15 понед<ельник>.

Я читаю «У стен Херсон<иса>»105, читаю с отвращением и мукой, по внешнему принуждению, но ничего, кроме соблазна, не жду. Господь смирил меня. Я выезжал год назад, везя это как триумф выстраданного, как проповедь, пред которою все должны склониться. И началась линялая, выцветшая мука. Я многое узнал и прозрел, во многом отказался и разочаровался, но спрашиваю себя: не испугался ли я, не струсил ли? [104] Ведь то, с чем я выехал, требовало от меня такой смелости, твердости и непреклонности, каковые — увы! органически в моем характере отсутствуют. И поэтому все равно мне пришлось

__________________________

104 Парафраз третьей главы Книги Экклесиаста: «Время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать...» (Еккл.3:4).

105 Булгаков читал первый диалог «Чаадаевское» в Русском институте в Праге 15 декабря. На чтениях присутствовало свыше 150 слушателей. Позже он писал: «Только первый из них был мной однажды прочитан в Праге, ко всеобщему недоумению. Он так и остался не напечатан, но тогда и я сам уже освободился от своего обольщения» (С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М.. 1996. С.414).

209

 

бы отступить, ибо я тряпка, ничтожество, бесхарактерность. И вот вопрошаю себя, не сыграли ли здесь роли не только большое углубление, но и оппортунизм, бесхарактерность. Помню, что ехал в Прагу с мыслью все повернуть на свой лад, а кончил приспособлением. Это меня мучает. А вместе мучает и то, что я не устоял, совершил измену православию в сердце своем, молился за папу, как главу церкви, вообще уже недостоин называться сыном... И вот теперь это чтение с подмалевками, измененное против замысла до неузнаваемости, снабженное совсем другим концом и выводом, что это такое за мерзость? А вместе с тем я чувствую здесь нечто нужное и дорогое, надо было это так выстрадать и почувствовать, как я тогда, чтобы это ожило и для других. И не хочу я обывательщины, хотя и благочестивой, в к<ото>рую я погружаюсь, не хочу я пошлости...

На вокзал меня провожала Катя Р<ейтлингер>, к<ото>рая рассказывала [105] про травлю русских в газетах106 и про художественные мучения бедной Юли. Я на днях получил из Нью-Йорка письмо от Лены, где она совершенно серьезно зовет меня туда и уже хлопочет об устройстве. Не знаю, серьезно ли это, и сейчас это мне представляется вроде того, как лечь в открытую могилу. Но

____________________________________

106 Парижская русская газета «Дни» (№337 от 15 декабря 1923) сообщала: «Вопрос русской эмиграции по-прежнему не сходит со страниц чешской печати. Заслугу в этом имеют коммунисты и их союзники из «Трибуны», которая ежедневно помещает разоблачительные заметки о той или иной русской организации, требует «возврата» эмигрантов в Россию и настаивает на отказе им в материальной помощи. Этой травлей русской эмиграции чешская печать до сих пор в общем мало интересуется и на нее почти не отвечает. Только последние выступления студентов-коммунистов вызывали целый ряд протестов, из которых особенно ярко составлен протест студентов-аграриев, говорящий о моральной повинности по отношению к русской эмиграции». Вопрос о помощи русской эмиграции обсуждался 11 декабря 1923 на заседании «Лиги Народов», что подогрело пафос коммунистических радикалов.

210

 

стерпится — слюбится, и погонят из Чехии — поедешь и в Америку. Страшно впасть в руки Бога Живаго! На этой неделе пришлось еще раз разочаровать и предупредить Муночку. Но она все-таки растет и мужает. К сожалению, нельзя того же сказать о Сереже. Феде посылаем костюм, и так приятно хотя так о нем заботиться...

 

3/16.XII.1923. В поезде.

Возвращаюсь из Пршибрама, служил. Ужасно у меня теперь тяжелое и унылое бывает впечатление от поездок. Приезжаешь в заброшенное и скучающее место, лишенное богослужений месяцами, и — пустота в церкви, конечно, не полная, но сравнительная. По моему впечатлению не более 1/3 — 1/4 студентов можно видеть на богослужении, и чувствуешь себя среди одичавших людей. Правда всюду находятся замечательные единицы, вот и сегодня беседовал с одним юношей, уже расстрелянным и ушедшим из ямы... Невероятно, и так чудесно. Но помимо этого [106] ледяная пустыня... Во время богослужения также остаюсь один, испытываю холод и тяжесть, и даже во время литургии, хотя и отдаюсь молитве в таинстве, но все-таки зябну сердцем без ответного отзвука. Очень тяжело. Сегодня у меня мелькнула впервые страшная мысль, в связи с поднявшимся гонением против русских, которое раньше я воспринимал внешне: не происходит ли в эмиграции новое поражение добр<овольческой> армии на духовном и решающем фронте, после того как она уже однажды претерпела это поражение? Ведь Деник<инская> армия сама себя поразила тем, что обольшевичилась, но это духовное одичание в условиях свободы и после изведанного и пережитого не хуже ли богоборческого большевизма? И с русской, с патриотической т<очки> зр<ения> является ли на самом деле ущербом для русского дела, если не получится некоторое количество беспринципных шкурников — инженеров разного сорта. Я думал: там — беспринципность и шкурничество активное, п<отому> ч<то> там без симуляции нельзя жить, а здесь пассивное, но разве Россия от этого выиграет? Разве эти люди ей

211

 

нужны? А в таком случае, если нас всех и погонят, [107] это будет личная катастрофа для многих, но не для России... И у меня все отчетливее горит в сердце мысль: вместо растрачивания сил в этом замороженном пространстве надо собраться в духовный скит и там вкупе взыскать Господа. Надо духовную высшую школу. Но для нее нет и нет средств... Вот итоги первого года моей загран<ичной> жизни, и то, что нужно, невозможно, а то, что возможно, бессильно, а потому и ненужно, хотя и делается, продолжается, по бесхарактерности. И неужели же мы обречены умереть в пустыне, не увидев Земли Обетов<анной>. Но теперь предаюсь благочестиво дорогим и святым воспоминаниям этого дня прошлого года. Как он томительно-рассеянно проходил в последних хлопотах с багажом, с реализациями наших <тряпок?>. И подкрался вечер. У нас сидели, кроме бабушки и Петр., М.Март., Вод., потом Ел.В., А.Григ, и др<угие>. Пошли на пароход... Но нет сил это вспоминать. Со мною шел Федичка, такой бодрый, молодой, энергичный. Федичка, Федичка, увижу ли тебя, обниму ли? Потом эта трагедия прощания с бабушкой, с мыслью, что навсегда, в последний раз, как на похоронах... И бесконечное стояние на молу и [108] и ее безумно-исступленный взгляд. Какая-то спасительная тупость и слепота, — душа не могла вместить того, что переживалось. Господи, смилуйся над нами, дай свидеться в этом мире, но Твоя воля да будет... Тронулись, каюта была переполнена. Сережу устроили на палубе, Неля самоотверженно держала его голову на коленях, сама мерзла и укачивалась. Я подумал про себя, что я неспособен к этой любви и самоотвержению для своего же сына. Ночь почти не спали, кое-как прикладывались, и под утро, под звон колоколов, пришли в Севаст<ополь> и там высадились. Отправились к греч<ескому> архим<андриту>, о к<ото>ром нам написали греки, — [нрзб]. Сразу стало ясно, что я стал жертвой легковерия. Затем поиски квартиры, день на молу и к вечеру водворились. Господи, отчего это, сейчас, когда я вспоминаю,

212

 

смерть входит мне в сердце от тоски. Ведь родную землю ничто и никто не может заменить, а ведь ее не увижу ее, б<ыть> м<ожет>, никогда, родного Крыма, родных людей... Как прогневал я тебя. Господи, что Ты караешь меня. Но Твоя воля да будет... Какая мука эти воспоминания.

 

[109] 6/19.XII.1923. Николин день.

Эти дни переживаю смуту и волнение. 4-го я читал публично диалоги «У стен Херсон<иса>» с новоиспеченным концом. Публики собралось пропасть, большинство, конечно, недоумевало, а остальные не сочувствовали, более или менее активно. Я остался один, окруженный <жданным?> недоумением, и — не вслушиваюсь, но доносятся враждебные голоса, как при расхождении после «Ревизора». Здесь слишком дорожат покоем, самодовольством, ушли и не хотят трагедии, к<ото>рой проникнуто мое de profundis107. А, с др<угой> ст<ороны> я сам ведь уже пережил это и попытался, хотя и слабо (что и было почувствовано, п<отому> ч<то> большее впечатление произвела критика беженца, а не благочестие св<етского> богослова), привести все к православно-благополучному концу. Посему сегодня, когда я проповедовал об угоднике Николае, мне пришлось слышать: вот это «нам» больше нравится, чем проблематика! Ну еще бы! Но это не важно, а важно вот что: вчера я получил все свои рукописи, и сегодня с ужасом смотрюсь в это зеркало смерти, и вижу, до чего я там доходил: окатоличенье от отчаяния, страшный грех маловерия и истощания! Хотелось сжечь, но ведь не уничтожишь. Пусть же после смерти моей видят и мой грех, и русскую беду в подлинном размере. Открывал Америки, а ведь вижу, что [110] своим умом находил католич<еские> трафареты. Как-то слишком трудно так в себе разочаровываться и лишь через год (хотя какой год! и какое теперь время!) иначе себя видеть! Смутно у меня на душе, и не умею я сам

_____________________________

107 «Из глубины» (лат.) — первые слова 129 псалма.

213

 

себя понять. Главное, что у меня тогда было убеждение, что Бог меня посылает. И, стало быть, это прелесть, к<ото>рой я не умел различить. Или еще последнее слово не сказано! Мне тяжело и трудно, трудно, трудно! Св. Николай, помоги мне! От Федички ничего нет!

Полночь. Пришло из Парижа от митр<ополита> Евлогия письмо с утверждением устава братства имени Софии-Премудрости Божией108. Это — новая, б<ыть> м<ожет>, самая важная страница открывается в жизни моей, как и всего нашего поколения. Страшно, что окажемся лукавыми и ленивыми рабами. Господи, зажги сердца наши, укрепи волю, благослови и вразуми!

 

10/23.XII. Воскресенье.

Эти дни в прошлом году мучились в Севастополе. От Феди ничего нет, Москва словно отрезана. С братством тоже пока без движения. «У ст<ен> Херс<ониса>» дает себя чувствовать шепотом, меня обвиняющим в католичестве. По-видимому, я всех разочаровал и никого не удовлетворил, да иначе и не могло быть, — это — моя судьба, а, м<ожет> б<ыть>, и бесхарактерность. Но вместе у меня есть и чувство исполненного долга, — я не мог и не имел права скрывать, что я ношу в груди...

 

[111] 12/25.XII.1923.

Снова испытует меня десница Господня за мои грехи: болен Сережа корью, и вчера внезап­

___________________________

108 «Основные положения Устава братства св. Софии — Премудрости Божией», поданные на утверждение и утвержденные митрополитом Евлогием, а также «Молитвенное правило для членов братства имени св. Божественныя Софии» опубликованы М.А. Колеровым в издании: Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1997 год. СПб., 1997. С.110-115. М.К.: Утверждение Устава совпало со вступлением в Братство Бердяева: сообщая ему об утверждении Устава, Булгаков писал: «Все мы испытали сердечную радость при известии, что Вы решили вступить в братство. (...) Нас всех огорчил настойчивый отказ вступить в братство Н.О. Лосского (раньше уже бывшего в его составе) по мотивам, для меня не вполне ясным» (РГАЛИ. Ф.1496. Оп.1. Ед.хр.371. Лл.17 об.-18).

214

 

но заболела моя Неличка109, мучается уже вторые сутки, и у нее оказался аппендицит. У меня такое чувство вины, что она страдает за меня и от меня. Господи, спаси и помилуй мою радость! Год назад она искупала своей сломанной

_________________________________

109 Так Булгаков называл свою жену, Елену Ивановну. Елена Ивановна Булгакова (урожд. Токмакова) (1868-1945) — писала для детей и юношества. 14 января 1898 г. венчалась с С.Н. Булгаковым. Ее родители — отец Иван Федорович Токмаков, владелец известной чае-торговой фирмы Токмаковых, и мать — Варвара Ивановна (урожд. Теплова) — жили в бурятском городе Кяхта. Из-за склонности И.Ф. к туберкулезу врачи посоветовали ему переехать в Крым. В Кореизе в Крыму Токмаковы построили большой, с двумя террасами, дом на сибирский манер, сохранившийся до сих пор. И.Ф. купил виноградники и стал виноделом. Токмаковы построили Кореизскую больницу. И.Ф. был старостой Кореизской церкви, вблизи которой и был похоронен. Рядом похоронен и сын С.Н. Булгакова Ивашечка, умерший в 1909 г. Церковь была разрушена землетрясением 1927 г. В доме Токмаковых семья Булгаковых отдыхала летом. Елена Ивановна с молодости сохранила народнические привычки: стыдилась жить в роскоши, хорошо одеваться, любила разводить огороды. Была марксистски настроена, и когда С.Н. отошел от марксизма, не разделяла его политических и религиозно-философских взглядов. Теща С.Н. Булгакова, Варвара Ивановна в 20-е годы превратила дом в пансионат. Дом был полон родственниками и друзьями. Там часто бывал Ф.С. Булгаков. В начале 1930-х В.И. поочередно жила у дочерей, оставшихся в СССР (записано С.М. Половинкиным со слов Н.М. Нестеровой). В.И. регулярно переписывалась с Булгаковыми, ее письма хранятся в архиве о.Сергия на Сергиевском Подворье в Париже. М.К.: Е.И. Булгакова (Токмакова) с начала 1890-х, гораздо ранее С.Н. Булгакова, принимала активное участие в подпольной и публицистической деятельности марксистов. Уже 18 августа 1895 решением Таврического губернского жандармского управления за ней было учреждено особое наблюдение (ГА РФ. ДП-III. 1903. Д.316, ч.199. Л.13об.). См. ее первую марксистскую публикацию: Е.Булгакова. Элеонора Эвелинг // Научное Обозрение. 1899. №2. Февраль. С.263-274. Впоследствии сотрудничала в христианско-социалистических изданиях, которые редактировал ее муж («Вопросы Жизни», «Народ»). В связи с этим одно из ее сочинений подверглось резкой (и несправедливой) критике А.В. Луначарского: А.Луначарский. Отклики жизни. СПб., 1906. С.103-115.

215

 

ногой мои грехи перед церковью, а теперь перед самим собою. Но у меня так остыло все в душе, что у меня уже не хватает ни сил, ни охоты отдаваться даже горю и тревоге с той силой и страстью, как раньше. И на этом сказывается моя жизненная усталость и эмигрантская надорванность. От Феди ничего нет: вчера я видел тяжелый сон о нем, тревожный, в связи с больш<евистскими> арестами, и в этот же день заболела Неличка. А у П.И. Новг<ородцева>

был приступ грудной жабы110, — это, действит<ельно>, повестка, и как-то чувствуется, что не ему одному. Но да будет на все воля Божия! Сегодня чешское Рождество, я хотел пойти в церковь и посмотреть их молитву, однако не довелось. Говорят, было холодно и даже мало народа, а это их главный праздник. Горестно! Вчера меня не пустили (директор) служить в Страшницу. Большевизм!

 

[112] 17/30.XII.1923111.

Сегодня годовщина, как мы покинули нашу дорогую мать-родину, Олеиз, В.Ив., родные могилы... Вечером отошел наш пароход, и мы не ведая о ждущем нас детски радовались, вырвавшись из тюрьмы. И не ведали, что нас ждет, но уже немедленно начались испытания, — на переломе ноги на Конст<антинопольском> рейде моей Нелички. И ныне Господь испытует и за мои грехи наказует меня ее болезнью, как всегда она — искупительная жертва. Неличка моя дорогая больна аппендицитом, болезнь все не разрешается, она тает, и опасность остается не устраненной. Господи, спаси ее и помилуй, не ради меня окаянного, но ради детей! От Федички нет писем уже более месяца, — временами у меня является страх — на основании одного тревожного и какого-то острого сна, что он арестован... Спаси и помилуй!

Сегодня делаю давно намеченное чтение о рожд<ении> богослужения.

___________________________________

110 М.К.: См. сообщение Ю.Н. Рейтлингер Н.А. Струве о сердечном припадке у П.И. Новгородцева в письме от 18 декабря 1923 (ст.ст.): ГА РФ. Ф.5912. Оп.2. Д.80. Л.30.

111 В рукописи ошибочно: 17/20.XII.

216

 

23 дек<абря>112

Господь карает меня в моей Неличке, ей не лучше, t° все выше, дело идет к операции, и я так бесконечно виновен и грешен пред моей богоданной. В прошлом году она лежала эти дни со сломанной ногой, искупая мои бредни, ныне с аппендицитом за мои грехи. Завтра будут врачи и решат вопрос об операции. Господи, помоги, помилуй, спаси!

 

[113] 24 дек<екабря>, канун Р<ождества> Хр<истова>, вечер.

Сегодня Господь нас помиловал: выяснилось, что нет необходимости в немедленной операции, и потому мы встретим праздник хотя и с болезнью, но вместе. Сегодня я облегчил свою душу исповедью у вл<адыки> Сергия. Год назад мы мучились на пароходе в К<онстантинопо>ль. А теперь в сравнительно уравновешенных условиях, только надолго ли. Ивашечкина ночь, сегодня пришел он в мир, наш светлый ангел.

 

25 дек<абря>.

Благодарение Господу, праздник встретили и провели в мире. Неличка плохо провела ночь и плохо себя чувствовала. Д<окто>р Краш<...> также г<ово>рит, что ему мысль об язве желудка приходила. Нет нашей Неличке облегчения. У Сережи была елка, он много веселился, хотя и с взрослыми. Было задушевно, просто и приятно.

 

30 дек<абря>.

Всю неделю хворает Неличка. Температура держит, боли, переходим от надежды к тревоге. Приходил русский профессор, нас только напугал. Вчера был чех и поставил новый диагноз, — вместо аппендицита — воспаление желчного пузыря. Сегодня легче. Я чувствую себя виноватым пред Нелей за ее болезнь, сокровенными грехами своего сердца. На этой неделе 24 делал вечер рожд<ественский> для студентов, было хорошо и задушевно. Конечно, сам никогда не чувствуешь себя удовлетворенным, но ведь кто же о них позаботится, их пожалеет... А когда вернулся домой, Неличка была в жару и металась...

_________________________

112 Эта и следующие три записи датированы по старому стилю.

217

 

[114] 1/14.I.1924. Новый год. Ночь по возвращении из церкви.

Господи, благослови новый год! Сейчас служил молебен в церкви, говорил — бледно и тускло. Как много отложилось за этот год и очарований, и безочарований. Год назад я изнемогал от своего католичества и борьбы с ним с о стороны православных; теперь это меня оставило и затихло, перестало так меня мучить, но я снова не умею себя найти. Я не могу сказать, чтобы я с этим справился, но и не могу сказать, чтобы разделял то, чем жил в России и с чем ехал. Н о этот внутренний провал меня не то что опустошил, но перед самим собой скомпрометировал. Как я могу что-нибудь утверждать, если то, что я пережил так трагически-восторженно и жертвенно, оказалось иллюзией или малодушием... Неимоверно! А в то же время как же жить и работать с такой разочарованностью в своих силах. Да в последние годы жизни не пора ли перестать и спрашивать, а между тем невольно спрашиваешь.

Больна, больна моя Неличка, и загадочен ее недуг, за мои грехи она страждет. Сегодня у нас ночует Юля вместо Муночки и вместе встречали новый год. Я служил молебен. Будущее закрыто непроницаемой завесой, ничего не видно. Но я перестал уже спрашивать. О Федичке и из Крыма нет известий. Твоя воля да будет... [115] В отношении к западу все-таки получаются раскрытые и пустые объятия, год прошел, а ведь не произошло жизненно никакого сближения. Что это? моя ли неспособность к нему или же не смешиваются масло и вода? Впрочем себя рассмотреть трудно...

 

3/16.I.1924.

Гневается на меня за мои грехи Господь и наказует меня болезнью Нелички. Сегодня ночь я провел тревожно, перед рассветом мне снилось, что Неличка, молодая и здоровая, с умилением указывает на ласково склонившихся друг к другу, как на карточке, детей Муночку и Сережу и г<ово>рит мне: «смотри», и я радуюсь, а в тоже время мне стукнуло в сердце, как же, ведь она больна... Я редко вижу такие сны, и встал с тяжелым чувством и с

218

 

мыслью, что время идет, и не миновать переезда в госпиталь и операции. Утром t° оказалась 38,8, в первый раз так высоко утром, и изменение самочувствия. Гной делает свое дело, очевидно, операция со всем своим риском неотвратима. Я отслужил ей сначала заздравный молебен, а затем воспользовался случаем предложить ей духовное врачевство, о котором давно думал, и она согласилась охотно. Тогда я ее особоровал — слава Богу! — а после поехал к д<октор>ам. Из разговоров выяснилось, что завтра мы повезем нашу Неличку в госпиталь. Тяжело это, но это необходимо, чтобы не подвергать ее риску. Господи, благослови!

 

[116] 4/17 янв<аря>.

Господи, благослови день сей и помилуй нас грешных! Сегодня отвозим мы нашу дорогую Неличку в больницу. Я так безмерно чувствую свой грех, вину пред Богом и перед нею, что не смею поднять голову к Нему и молюся мытаревой молитвой. Вл<адыка>, Господи, помилуй детей и сохрани нам ее, умилосердуйся над бабушкой! Вчера было 39,5°, первый раз такая высокая t°. Операция уже неизбежна. Господь взял меня крепкою рукою Своею и поднял над бездной, и я, как жалкий червь, извиваюсь в руке Его. Но вместе с тем одно чувство царит в душе: покорность, да будет Его святая воля всегда и во всем!

11 часов вечера. Отвезли мы сегодня нашу дорогую, нашу ненаглядную! Опустела ее комната, не о ком заботиться, некому мерить t°, волноваться, пусто, пусто. Сережечка рыдал, когда ее увозили. На меня нашла достойная меня тупость и забота момента. Ах, как я не доверяю теперь этой пустоте, ведь ее мы испытывали и когда с Федей прощались. Д<окто>р сказал, что будет операция, но надо лечить ожоги кожи, к<ото>рые я причинил ей своим нечистым усердием. Как тяжело, как пусто, как скорбно. Господи, прости грех мой, смилуйся, помоги!...

 

[117] 6/19.I.

Вот уже третий день как отвезли мы нашу Неличку! Господи, как было тяжело! Сережа рыдал, и когда вечером я воротился в ее комнату, увидал ее кровать опустевшую, то тоже плакал, несмотря на смятение в ду­

219

 

ше. Я ее проводил в госпиталь и оттуда в Свободарню на чтение, оно меня, конечно, утомило, но отвлекло. Вчера был тоже тяжкий день. С утра t° выше 39, утром я служил в Свободарне, душа моя разрывалась и изнемогала, но было так хорошо, молитвенно и чинно. Окропил св<ятой> водой все студенческое жилье. Оттуда со св<ятыми> дарами и св<ятой> водой к Неличке, ее причастил. Она была вся красная в жару. Вечером без изменения, t° доходила до 39,6. Сегодня утром был перед литургией, она была лучше, чем вчера, и t° 38,1, но вчера вечером д<окто>р сказал, что в понедельник, 8/21.I, будет утром операция. Господь за мое окаянство ставит мое сокровище под нож, к<ото>рый принадлежит мне. Господи, милосердый, помилуй не меня окаянного, но семью! Но Твоя воля да будет во всем. Я знаю, что никогда ч<елове>к не принимает неизбежного, всегда хочет отклонить или отсрочить, извивается как червь. Но я знаю свой грех и молю у Господа простить его и помиловать родную Неличку!

Сегодня за богослужением проповедовал по указанию владыки. Но, конечно, плохо. Не сплю.

 

[118] 8/21.I.1924.

Вчера был светлый луч, — ради Ивашечкиных именин день был у Нелички хороший, t° пониже, и д<окто>р неожиданно отменил операцию на сегодня и даже дал мне надежду на возможный исход без операции. Я, разумеется, просветлел душой и окрылился надеждой. Вчера служил в Страшнице, — в русском доме убожества. Было хорошо и трогательно усердие отдельных из студентов, обошел со святой водой все помещения, и все-таки получил хотя нек<ото>рое удовлетворение, что удалось огласить святым словом эти мрачные стены. Вечером был В. Вас. <Зеньковский> и мы толковали о русских делах и задачах. Я даже сравнительно спокойно провел ночь и утром занимался. Но сегодня, уже на пути, приближаясь к ней, я почувствовал, что это — не то. Застал ее опять красной, хотя и не такой, как первые дни, t° опять оказа<ла>сь почти 39. Т<аким> о<бразом>, надежда миновать опера­

220

 

ции или хорошей t° опять разлетелись. Господь мои грехи наказует ее болезнью. Я сознаю, что я должен всему подчиниться, все претерпеть и принять, что пошлет мне Господь, знаю и то, что ч<елове>к не вечен на земле, и рано или поздно приходит вечная разлука, и лишь по слабости, а, м<ожет> б<ыть>, и по слепоте хотим мы отклонить Божью волю. Грешу малодушием и слабостью. Господи, не моя, но Твоя воля да будет! Смилуйся над семьей нашей!

 

[119] 9/22.I. Вечер.

Вернулся от Нелички. Завтра дорогой моей назначена операция. t° не спустила, опять 39°, самочувствие самое тяжелое. Господь подъял нас Своею крепкою десницей и держит над бездной, Его Святая воля да совершится. Она, моя мужественная и светлая, сказала, что волос не упадет с головы без воли Отчей! Мое единственное утешение и поддержка, — это что завтра литургийный день, буду молиться о ней перед св<ятыми> дарами за литургией. Я знаю свое окаянство и свое бессилие, но молитва пред св<ятыми> дарами всегда поддерживает и спасает. Как она похудела, как похорошела и поюнела, не помолодела, а именно поюнела, вся светится как-то несмотря на страдания, так что страшно становится. Я целовал ее руки, глаза, носик, губы и лоб, милый, прекрасный, благородный, Ивашечкин лоб (правый верхний угол ее лба), к<ото>рый я всегда так любил. Я благодарил ее за то, что она облагодетельствовала всю жизнь мою и просил простить меня за мое окаянство. Теперь она страдает одна, среди чужих, и готовится к ножу. Когда думаешь о всех опасностях, к<ото>рые представляет собой эта операция в печени при t°, и к<ото>рых, к счастью, не знаешь, то опадает сердце. Но говоришь себе: во всем рука Божия, и мы так слепы, что не видим и не хотим принять этой руки. Стану молиться. До завтра.

 

[120] 10/23.I. Среда. Утром пред литургией.

— День страшного суда Божия! Господи, смилуйся и спаси нашу Неличку, не ради меня окаянного, но ради детей и любящих ее, но Твоя воля да будет! Мне снилось сегодня, что я на исповеди, и меня исповедуют два старца, и оба гневные

221

 

и строгие, и один спрашивает, почему я, будучи стар, имею мало седых волос, причем я смысл этого вопроса понял, как тайное обличение моих грехов сокровенных. И я трепещу... А затем оч<ень> ясно видел Володю Петрова, к<ото>рый по обычаю простоты рассказывал, как резали его руку... Иду молиться, совершать литургию, какая это мне милость Божия на этот день. Сейчас мою Неличку приготовляю... Боже, укрепи ее!..

Полдень. Господь испытует мое терпение и наказует меня окаянного. Сегодня утром молился за литургией! Господь дал мне эту милость, но когда пришел в больницу, оказалось операции еще не было, но увидал на минуту мое сокровище. Ей что-то впрыснули, она была с полусонным сознанием и ей было трудно говорить, но все-таки она со мной поговорила, сказала, чтобы я не «трепался», поклонилась детям, я поцеловал ее в Ивашечкин угол лба и ушел. А теперь ее режут. Я служил сейчас молебен. Через полчаса пойду узнавать. Господи, смилуйся над нами!

[121] Вечер. — Господь явил милость Свою. У Нелички сделали операцию, у нее оказался огромный гнойник в неожиданном месте. Гной выпустили, но дело еще не кончено, п<отому> ч<то> надо ликвидировать, и угроза еще не миновала. Но я видел ее, мою дорогую, после операции. Если бы просрочили с нею, был бы ужас. Спасибо добрым и внимательным врачам. Случай редкий, и я невольно думаю, что гной этот в неположенном месте — грехи мои. Господи, научи мя оправданием Твоим. Сейчас я после муки и тревоги этих дней и всех предыдущих ощущаю изнеможение и — покой, как после перейденного рубежа.

 

<12/25.I.> Пятница вечер.

Господи, смилуйся над нами грешными. Сегодня и вчера у Нелички повышается t°, самочувствие тяжелое, вид возбужденный, глаза и щеки горят, и сама она, такая худенькая и маленькая, походит на 15-летнюю девочку. Так мучительно на нее смотреть, и так страшно! Слишком она становится юна и прозрачна! Господи, смилуйся над нами! Сегодня увидали какую-то

222

 

кровь в моче, сердце ослабело и неровно работает, а между тем выздоровления все нет как нет. Благодарение Господу, сегодня в 3 ч. t° опустилась до 37,4°. Завтра утром пойду снова, не увидать мою милую, но узнать t°. Из Москвы от Маруси письмо, что [122] плохо с Волей, м<ожет> б<ыть>, его уже нет в живых. А бабушка, еще не получавши писем, приходит в страх и уныние, что будет с нею, с моей дорогой матерью, что происходит теперь? И я не могу ее утешить ободряющей телеграммой...

 

13/26.I. Вечер.

Благодарение Господу, день пережили сравнительно благополучно: t° — невысокая, и самочувствие полегче, хотя и дов<ольно>-таки тяжелое. Гноем из раны пахнет, как от трупа (и я имел бестактность и легкомыслие ей это сказать). Ночь я пережил ужасную, и таково же было утро. Мысленно я уже хоронил ее... И все из-за сообщения вчерашней фельдшерицы о крови в моче. Если бы оно было верно, оно означало бы, конечно, смертный приговор от нефрита, к<ото>рого, конечно, с ослабленным сердцем не перенести и к<ото>рый явился бы выражением общего отравления гноем. Все это я переворачивал в сердце во время ночной бессонницы. Господи, ведь всегда я знал каким-то внутренним знанием, что я переживу ее, и ни за что пожелал бы ей меняться со мной ролями, т.е. ей меня терять, а не наоборот. Притом, Бог дал нам уже 26 лет безмятежного, чистого, ничем неомраченного счастья, которое дается избранным счастливцам, и все недоволен и жалуешься... И, конечно, всегда говоришь и чувствуешь: только не теперь!... [123] Но моя молитва все время: если возможно, да мимо идет меня чаша сия, но Твоя воля да будет!

Завтра священный день, 14 янв<аря>, исполняется 26 лет с того дня, как я повел ее к алтарю, своего ангела-хранителя, опору и друга. Ей я обязан всем, всем что только было хорошего в моей жизни, и, прежде всего, священством. Она не советовала мне ничего, но всем своим существом влияла и настраивала меня на доброе. Теперь она со-

223

 

вершенно непримирима к католичеству, и я чувствую, что эта ее непримиримость есть какой-то тормоз на моем раскатившемся возке. Ее влияние и в этом, и теперь на меня огромно, и благодетельно, и я это вполне вижу и сознаю. — Я почему-то суеверно боялся завтрашнего дня во время ее болезни, как и вообще боюсь суеверно всяких торжественных сроков (напр<имер>, и нового года). Но это — грех и малодушие. Надо молиться и благодарить Господа...

 

14/27.I. Вечер, от Нелички.

Господи, благодарю Тебя за милости Твои, явленные в [нынешний день] истекшие 26 лет жизни и за радость мою — Неличку. Но сегодня я оказался гнусен и недостоин нынешнего дня, сух и рассеян, и это тотчас отразилось на моей Неличке. Начать с того, что я проспал и [124] еле поспел к литургии. Затем там напустился на Юлю, и поделом, и без дела, сам же этим

отравился на весь день. Был еп<ископ> Вениамин, ему я исповедовал все свое заболевание католичеством, он мне решительного ничего не сказал, но рассказал, что молва о моем католикофильстве ширится (напр<имер>, об этом говорил ему Горазд113). От рассказов владыки о католиках (униатах) никнет сердце: «пекло» и «пекло» у них только и существует для православных, ну, какой с ними разговор... Затем отправился к Неличке. Дорогой я хотел ей купить цветочек, и ... не мог найти, я не был достоин, чтобы принести цветок моей любимой. Наконец, нашел. Когда пришел, у нее сидел уже д<окто>р Осипов, — я был отстранен. Она была хорошая, хотя и красненькая, увидев меня, заплакала, я растерянный и виновный стоял пред ней. Она плакала просто от слабости и от волнения при виде меня с цветами в связи с священными воспоминаниями дня. Д<окто>р сидел долго; когда я остался, один, смери-

________________________

113 Горазд (?-1942) — епископ чешский, получил посвящение от сербского патриарха, будучи выбран Чешской православной общиной (см.: митр. Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. М., 1994. С.393).

224

 

ли t° и оказалось 38°! У меня опять сердце завяло, тем более, что это я себя считаю виновным в этой t°. У нее выделяется много гноя, боюсь, образуется и новый. Только нет улучшения и облегчения, все затягивается. А пульс 112. Так и кончился печальный этот день...

 

[125] 15/28.I.

Этот печальный день еще не кончился. Вечером вздумал я сделать проборку за невинную неисправность Юле и ранил ее нежную и любящую душу так, что она оказалась в слезах, и я не знал после, как ее успокоить и изгладить тяжелое впечатление. Господи, как я груб и неумел с душами и до сих пор, и особенно с этой, в своем роде единственной, хотя, конечно, и эту боль ей нанес любя и она приняла это как от любящей и любимой руки. Сегодня утром поехал на глупый экзамен, а оттуда с трепетом в больницу, и — о радость! — у Нели t° была 36,9°, и ночь она провела спокойно. Сегодня и день весь был тоже хороший, так что я отдохнул душой. Зато от бабушки отчаянное письмо: у Воли менингит, вероятно, его и в живых нет теперь, безденежье и тревожное предчувствие Нелиной болезни, о к<ото>рой она еще не имела известия. Господи, поддержи ее и помилуй!

 

31.I. вечер.

Моя дорогая понемножку улучшается, Господь явил мне великую и незаслуженную милость. Какая она светлая, ясная, как утихают у ее ложа раны моей души, гноящейся и смердящей! Словно входишь в полосу света, и ангел-хранитель охраняет своим крылом. Как милостив ко мне Господь, ведь у меня иногда совсем ныло на душе, что я ее теряю. Был еп<ископ> Вениамин, я ему открыл свою душу и покаялся в своем грехе против православной церкви, что я [126] склонялся тайно в сторону Рима и поминал — тайно же — на литургии папу. После беседы была исповедь, сначала он у меня исповедовался, а затем я у него, и так получил разрешение этого греха, как и другого искушения, к<ото>рое однако не вполне я и осознал, и раскрыл. Сегодня я получил нежданное, но целительное прижигание и отрезвление. Мне больно, но я славлю караю­

225

 

щую десницу Божию, — м<ожет> б<ыть>, освобожусь я от наваждения. Господи, помоги мне. — Сегодня же, по неслучайному совпадению после этой целительной (-ли?) операции (-ли?) я отправился на заседание — первое — братства св. Софии, куда должен понести свои силы и остаток жизни в качестве «духовного главы». Когда я соглашался на это, то у меня и слегка кружилась голова, и вместе не было на сердце той плиты, к<ото>рая давит его сейчас. Тогда я мог, может быть, дерзать. Теперь я смирён и со смирением и не только сознанием, но и — увы! — знанием своего недостоинства к этому приступаю. Так лучше. Когда я занимаюсь, готовлюсь к лекциям, у меня такое ясное знание своего невежества, бессилия, и уже безнадежного сознания своей бесталанности, что это подавляет меня. Есть ли это старость и ее упадок? Или это просто видение себя? И только за молитвой у Престола Господня оставляет меня моя скверна, и я уношусь в высь, в беспредельность, сердце мое горит и любит, и я знаю и люблю Бога.

 

[127] 22.I/5.II.

Вчера вечером большой разговор о братстве и очень мучительный... Как я и думал, тяжелый крест (и, м<ожет> б<ыть>, <увы?>) ложится на мои плечи. Сейчас еще ничего не началось, и уже туча дрязг, сплетен, недоразумений, амбиций, а я так это тяжело переношу, так не приспособлен. И к тому же на все реагирую бессонницей. Все дело, конечно, в личном ко мне недоверии, подозрениях в католичестве — задним числом (но, ведь, они же правы в прошлом, и я должен за это казниться), тут и «Стены Херс<ониса>», вообще атмосфера эмигрантских дрязг. Но ведь всегда трудна работа Господня... Это в порядке вещей, лишь бы был толк. Нелич<ка> слава Богу. Но из Крыма зловещее молчание. Душа томится тревожными ожиданиями. Но — увы! — и другим волнением томится душа моя... Поездка в Берлин будет, вижу, тоже трудна и мучительна. Сегодня появилось известие о признании сов<етской> власти Англией. Я знаю, что все этим будут возмущаться здесь, а в

226

 

России этому будут радоваться и надеяться, и патриарх будет радоваться, а я хочу быть с Россией, хотя и нельзя здесь высказывать вслух. И еще: пусть лучше медленно, но сама Россия оправляется, нежели эти завоеватели и спасители отсюда... Брр... От здешнего самодовольства тошнит... И хочется сказать им: руки прочь от России, она сейчас не своя, но она и не ваша.

 

[128] 28.I./10.II.

За эту неделю получена из Крыма скорбная весть о кончине Волика, на руках у бабушки. Господь посылает ей все новые испытания, этой великой женщине. Эти дни прошли, с одной ст<ороны>, в обычных волнениях последнего времени, а с др<угой> ст<ороны> в какой- то напрягающейся думе о себе и о России. Я чувствую себя смущенным, после того как все, что я строил, оказалось призраком, а, главное, прелестью. Надо смириться до конца, а этого я не умею, и все топорщусь в каком-то бессилии. Неля верит, что это — творческий кризис, — она-то верит, а я порой чувствую лишь надвигающуюся собачью старость, бессилие и полное безочарование в своих силах. Это каждый день вижу на занятиях, своем невежестве и шаткости. Поистине, с известного возраста труднее всего становится выносить себя самого. И только спасает неизреченная милость Божия — священство, у престола Божия все мелкое, личное сгорает... Благодарение Господу! Неля лежит и долго ей придется пролежать...

 

Берлин 3/16.II.1924.

Вот я в Берлине, после 25-летнего перерыва. Был здесь марксистским [129] щенком, теперь, на склоне жизни, приехал как священник. Дивны дела Твои, Господи! То, что тогда занимало, наполняло, увлекало, теперь просто не существует. А другого, нового, незаметно, и большой город — каменная пустыня. Русские дела здесь трудные: бедность, гниение, евразиатчина, здесь всякая дрянь, кроме того, что есть и в Праге, но конечно, не мало и хорошего, русского. Дорогой я остановился в Дрездене, был у Сикстины, просидел у нее час. Шел с волнением почти юношеским и... не нашел того, что находил не­

227

 

верующим: Богоматери!114 Это удивительная, единственная, какая-то магическая картина, но это не икона Богоматери, на нее нельзя молиться. Нет, это «мадонна» «Бедного рыцаря» (как гениален Пушкин!)115. И это, прежде всего, не Приснодева-Мать, но молодая женщина, человечески прекрасная, даже соблазнительная (я помню в своей юношеской наивности и, очевидно, все-таки чистоте, как я изумлялся и негодовал, когда Прокопович116, это грубое животное, сквернословил о ней, что она возбуждает похоть. Прок<опович> был, очевидно, достаточно грязным и скотским уже тогда, но — увы! — теперь и я это понял и увидел, чту он говорит). Итак, [130] это умерло и не воскреснет вновь. Было грустно быть на пепелище своей юности, где ничего не осталось (а чувства были святые и великие!), но и душа благодарила Бога за освобождение, прозрение, зрелость души и даже глаза. Все-таки хоть не даром прожил 1/4 века. И научаешься снова и снова любить и ценить пра­

_______________________________

114 Посещение Сикстинской Мадонны также описано Булгаковым в заметке «Две встречи (1898-1924) (Из записной книжки)». Опубликовано впервые в «Русской Мысли» (1924. Кн.9-12. С.425-433) с правильной датировкой: 10(23).II.1924 (перепечатано в «Автобиографических заметках» (Париж, 1947) и сборнике: С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М., 1996 — с ошибочной датировкой: 10 (23) ноября 1924. О первом посещении, летом 1898, см. письмо Булгакова от 5/17 июля 1898: В ожидании Палестины. 17 писем С.Н. Булгакова к М.О. Гершензону и его жене. 1897-1925 / Публ. М.А. Колерова// Неизвестная Россия. XX век. Книга 2. М., 1992. С.121.

115 Имеется в виду стихотворение А.С. Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный...» (1829).

116 М.К.: Сергей Николаевич Прокопович (1871-1955) — марксист ревизионистского толка, общественный деятель, выслан из России в 1922. С Булгаковым был знаком еще в бытность его марксистом, с середины 1890-х, уже тогда между ними сформировалась резкая взаимная антипатия: об этом см. письмо С.Н. Прокоповича Г.В. Плеханову от апреля 1897: Первая марксистская организация России — группа «Освобождение труда». 1883-1903. Документы, статьи, материалы, переписка, воспоминания. М., 1984. С. 238-239.

228

 

вославную икону и снова чувствовать, в какую бездну попало новое человечество, если оказалось способным к таким подделкам. Я чувствую, что я даже не могу сейчас додумать до конца, свести концы с концами, чту именно отсюда следует, какое глубокое отрицание новой Европы, какое падение и объязычение. И, действ<ительно> ex oriente lux117, ибо то, чтó здесь, не lux, а гнилушка фосфоресцирующая. Но как я счастлив, что увидел Мадонну...

 

9/22.II.1924. Прага.

Вот и пролетела неделя в Берлине среди непрерывной полуболезни от простуды, свиданий, чтений, впечатлений, трудных и тяжких дум и восстаний. Я глотнул кислорода и — пока был там — почувствовал себя совершенно свободным от пражского моего одержания, и это было такое благо... Там было много трудного. В русской жизни [131] та же — или несколько иная — беспомощность и убожество, и то же трогательное искание Бога. Изменились к лучшему давно мною не виденные C.JI. Франк118 и Бердяевы; у последних кроме милого, дружеского приема я наблюдал в Л<идии> Ю<дифовне> <живое?> католичество119, — и не очень это приятно и тяжко. Замечательно, что ей мне пришлось сказать то,

___________________

117«С Востока свет» (лат.) — парафраз Мф. 2, 1-2: «Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока, и говорят: Где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду его на востоке и пришли поклониться Ему».

118 М.К.: Об отношениях Булгакова и С.Л. Франка в связи с Братством см. более позднее (от 2/15 августа 1924) письмо о.Сергия из Праги к Франку: Bakhmetev Archiv. Simon Frank Papers. Box 1. Здесь же документы Братства: Box 16.

119 М.К.: Об истории перехода жены Н.А. Бердяева Лидии Юдифовны (урожд. Трушевой, 1874-1945) в католичество (в 1918 году) см. опубликованное Т.Н. Жуковской ее письмо к Е.К. Герцык: «Не верю в пространство, не верю во время, разделяющее нас». Письма Л.Ю. Бердяевой к Е.К. Герцык / Публикация Т.Н. Жуковской // Новый мир. 1998. №7. С. 173-174. Здесь же также упоминание о Булгакове в письме от 2 января 1925: С.179.

229

 

что я себе стараюсь не говорить, именно что в к<атоличе>стве есть ересь. Но вообще в Берл<ине> безвкусно и бессмысленно занимаются католикоедством все, и это оч<ень> мучительно. Разумеется, сказанное Л<идие> Ю<дифовне> <скажут?> по телефону в Рим. Ну что же, и пусть: amicus Plato120... Трудное было в разговоре с Сувч<инским>121, к<ото>рый мне опред<еленно> понравился, о братстве. Его критика (не положит<ельные> идеи) была сильна. Он еще раз указал, что идея неверна, ибо интеллектуальна и имеет дело с интелл<игентским> лжетезисом, а сам я, от него отличаясь, как «благодатный», ее деформирую. Тут что-то есть, над чем я крепко задумался, хотя и не вижу, могу ли я по таким мотивам отдалиться от дела, к<ото>рого я сам не избирал, но к<ото>рое само меня взяло. Практ<ический> вывод, с к<ото>рым я приехал, это оч<ень> большая трудность и вытекающая отсюда обязательная скромность начинания: мы сами должны смотреть на себя как на «правосл<авный> кружок» и отнюдь не стремиться к публичному оказательству без необходимости. [132] Смирение и терпение, и надо рассматривать себя в ближайшее время находящимися на испытании. Слышал много рассказов о Москве от П.В.<Угримовой?>, — волнующих, — о похоронах о.И. Фуделя, о.А. Мечева, о моск<овской> молит-

________________________

120 Полностью: Amicus Plato, sed magis amica veritas — букв.: «Платон мне друг, но больший друг истина». Афоризм восходит к словам Аристотеля в «Никомаховой этике»: «Учение об идеях было выставлено близкими мне людьми. Но лучше для спасения истины оставить без внимания личности, в особенности же следует держаться этого правила философам; и, хотя Платон и истина мне дороги, однако священный долг велит отдать предпочтение истине» (цит. по: А.Ф.Лосев. Платон. Аристотель. М., 1993. С.197-198).

121 Сувчинский Петр Петрович (граф Шелига-Сувчинский) (1892-1985) — философ, музыковед, литературный критик, в эмиграции с 1920 г., стоял у истоков евразийского движения наряду с П.Савицким, Г.Флоровским и Н.Трубецким. Был близок к композиторам французского музыкального авангарда.

230

 

ве122. О видах пастырства: взволновавшее меня каким-то подкреплением моих собственных слабостей о.Р.Медведя и противоположный тип смиренного и мудрого пастырства о.Мечева и иже с ним. Рассказы о докладе о.Павла Ф<лоренского> с отчаянным и — увы! — безответственным имяславческим пессимизмом и ватопедская фронда123 имяславцев против патриарха, от к<ото>рой — увы! — и о.П<авел> не был вполне свободен. Вообще то трудное в его положении и самоопределении, чтó для меня так выступало ясно в Москве, то воскресло в моей душе и здесь, и так тяжело мне

____________________________

122 Отец Иосиф Фудель (1864-1918) — настоятель храма Николая Чудотворца в Плотниках на Арбате (1907-1917), христианский писатель, друг и ученик К.Н. Леонтьева, издатель его Собрания сочинений и автор ряда статей о нем. Скончался 2 (15) октября 1918 г., когда Булгаков уже отъехал из Москвы в Киев. См. о нем: С.И. Фудель. Воспоминания / Публикация Н.Плотникова // Новый мир. 1991. №№3,4.; Отец Алексей Мечев (1859-1923), настоятель московского храма Николая Чудотворца в Кленниках, почитаемый среди москвичей как старец, скончался 9 (22) июня 1923 г. в Верее под Москвой, похоронен 15(28) июня на Лазаревском кладбище, в 1933 г. прах его был перенесен на кладбище «Введенские горы». См. о нем: Жизнеописание московского старца Алексея Мечева / Сост. монахиня Иулиания. М., 1992.

123 Упоминания о докладе Флоренского обнаружить не удалось. Речь идет о событиях в монастыре Ватопед на св. горе Афон в 1913 г., когда 4/5 братии подписали исповедание имяславия, потребовав смены антиимяславчески настроенного архимандрита о. Иеронима. За этим последовало насильственное изгнание игумена Иеронима из Андреевского скита и избрание игуменом о.Давида. Взошедший на Константинопольский патриарший престол патриарх Герман V осудил захват скита, вслед за чем Св. Синод Константинопольской церкви осудил учение имяславцев как «богохульное и еретическое». Русское посольство установило блокаду скита, которая длилась 5 месяцев. 16 мая на экстренном заседании Св. Синода русской православной церкви учение имяславцев было подвергнуто осуждению, после чего монахи-имяславцы были выдворены с Афона с применением военной силы. См. Хроника Афонского дела. Сост. С.М.Половинкин // Начала. 1995. №l-4. С.7-42. См. также в изд.: Свящ. Павел Флоренский. Переписка с М.А. Новоселовым. Томск, 1998. С.203-247.

231

 

иметь это на душе не против него, но о нем. М.Л. Франк124, привезший рассказы о России, привез мне поклон и от него. Письмо мое получено. Вообще мне неприятно, но я не мог во всем не согласиться с критикой его Н<иколая> А<лександрови>ча <Бердяева>, п<отому> ч<то> «стилизацию» и неоплатонический оккультизм125 в его христианстве я вижу и чувствую теперь иными глазами, чем прежде

____________________________________

124 Франк Михаил Людвигович (1878-1942) — Математик, родной брат С.Л. Франка. С 1918 по 1930 гг. жил и работал в Крыму, куда его жена уехала на лечение. С января 1919 г. — ассистент, а с 1923 г. профессор кафедры анализа Таврического (Крымского) университета в Симферополе, реорганизованного в 1925 г. в Крымский пединститут. С 1930 г. — заведующий кафедрой приближенных вычислений в Ленинградском университете, профессор Ленинградского физико-математического института. Умер в эвакуации в Казани. См. о нем статью сына: И.М. Франк. М.Л. Франк // Историко-математические исследования. Вып. XXVI. М., 1982; М.Л. Франк неоднократно выезжал за границу на научные конференций. Судя по приложенному к биографической статье списку его докладов, в 1924 г. он отсутствовал в университете.

125 Имеется в виду рецензия Н.А. Бердяева на книгу о.П.Флоренского «Столп и утверждение Истины» «Стилизованное православие» («Русская Мысль». 1914. Кн.1). Бердяев писал: «Все кажется, что свящ. Флоренский — оторвавшийся декадент и потому призывает к бытовой простоте и естественности, — духовный аристократ и потому призывает к церковному демократизму, что он полон греховных склонностей к гностицизму и оккультизму и потому так непримиримо истребляет всякий гностицизм и оккультизм... Свящ. Флоренский — александриец, по духу своему близкий не архаической Греции, а позднему эллинистическому миру» (Цит. по: Н.А. Бердяев о русской философии. Ч.2. Свердловск, 1991. С.150). В «Ялтинском дневнике» о. Сергий писал: «И «Столп и утверждение истины», как я теперь ясно вижу, сделан и, действительно ведь прав Бердяев, не злобным и мелочным, завистливым тоном, но по существу есть стилизация православия. Я помню о.Павел когда-то мне писал, что он имеет свою идею Православия и, действительно, в этой книге есть его собственное православие, его мысли о нем. И его православие — с такой безнадежностью в смысле нерастворенности и, кажется, нерастворимости, оккультизма, неоплатонизма, гностицизма, не есть историческое православие, не есть и церковное православие» (Вестник РСХД. №170. 1994. С.58).

232

 

(да и разве иначе возможна была бы для священника история с Шмидт и особенно с моск, [нрзб], вызывавших «вечных подруг»)126. Вообще есть нечто, чтó и в нем не ладно. Но,

________________________________________

126 Анна Николаевна Шмидт (1851-1905) — журналистка «Нижегородского листка», автор мистической рукописи «Третий завет» (1886), в которой она претендовала на то, что является небесной Маргаритой, воплощением Церкви. Познакомившись со стихами Владимира Соловьева, она сочла себя Софией его видений, а его своим женихом, Христом во втором пришествии. Она пропагандировала свое учение в среде философско-поэтической интеллигенции и помимо интенсивной переписки с Вл. Соловьевым (большая часть которой до нас не дошла) и единственной встречи с ним во Владимире, общалась с М.Горьким, В.Г. Короленко, А.А. Блоком, М.С. Соловьевым, А Белым, Э.К. Метнером и др. После смерти А.Н. Шмидт ее коммивояжер А.П. Мельников передал рукописи С.Н. Булгакову, который решил их издать. Это удалось лишь в 1916 г. (Из рукописей А.Н. Шмидт с приложением писем к ней Вл. Соловьева. С портретом и факсимиле. М., 1916). Книга вышла при книгоиздательстве «Путь», однако без грифа издательства. С.Н. Булгаков всерьез увлекся творчеством А.Н. Шмидт, причем главный интерес у него вызывали ее апокалиптические пророчества. Ей он посвятил статью «Владимир Соловьев и Анна Шмидт», в которой, в частности, поведал и об истории издания ее рукописей (С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М., 1996. С.55-57). Предисловие к изданию было написано совместно С.Н. Булгаковым и о. П.Флоренским (см.: Свящ. Павел Флоренский. Сочинения в 4-х томах. Том 2. М., 1996. С.708-724. Комм. А.Т. Казаряна: С.808-811). В письме А.С. Глинке-Волжскому от 19 июля 1915 г. Булгаков пишет: «Ваши слова о «романе» с Шм<идт> психологически очень метки и, вероятно, в известном смысле и верны. Только, как вы увидите, это и ответственнее, и страшнее, чем все мои другие «романы», так что я, не разделив это бремя с о.Павлом, не знаю, подьял ли бы. Особенно все ответственно становится на фоне событий, ею предвиденных в общем» (Взыскующие града. Хроника частной жизни религиозных философов в письмах и дневниках / Сост., подг. текста и комм. В.И. Кейдана. М., 1997. С.645). О Шмидт С.Н. Булгаков не перестает думать и в 1918 г. Так, в письме о. П.Флоренскому от 5(18) марта 1918 г. он сообщает: «Скоро предполагается суждение по «делу» С<оловье>ва — Шмидт, только боюсь, как бы гусей не раздразнить. Сегодня один гусь (кн. Евгений) (с тупым таки видом!) призывал меня к покаянию перед церковью за издание и предисловие: если бы он знал мои мысли, то усилил бы обличение. А вместе с тем или даже в силу этого все больше чувствуется правда нового» (Письма С.Н. Булгакова о. П.Флоренскому. 1918 / Публикация С.М. Половинкина // Начала. 1993. №4. С.91). «Вечная подруга» — одно из имен соловьевской Софии (см. стихотворение «Три Свидания»: «Подруга вечная, тебя не назову я, // Но ты прости нетвердый мой напев»).

233

 

конечно, он — гений и свои творения складывает ad acta127... А вообще благодарю Господа Бога за эту поездку и за то, [133] что Он сохранил моих милых и мою Неличку. На вокзале меня встретили Муночка, Юля и Зандер.

 

15/28.II.1924.

Я во время поездки в Берлин сознал свою свободу и радостно дохнул ею, а теперь я опять жертва чувств мелких и низких... А затем, снова, под новым впечатлением, жертва какого-то сладкого плена... Господи, помоги мне, окаянному. Я не в состоянии сам прощупать своей души так беспощадно, как бы это требовалось. — Сейчас ушли Г.В. Фл<оровский> и В.В. Зеньковский, говорили о братстве, трудное дело таким слабым людям128. Но если

_____________________

127 «В дело, в архив» (лат.)

128 М.К.: См. письмо Булгакова к Флоровскому от 18(31) августа 1924: «Благодарю Вас за письмо Ваше 29.VII. и простите, что по обыкновению опаздываю ответом. В его настроении мне слышатся старые тона, не столько углубляемые, сколько повторяющиеся. Почему Вам кажется, что Вы не можете быть близким и нужным братству, оставаясь в собственном лице и чине. Почему у Вас такая бессознательная потребность делать из различия противопоставление, из несродности враждебность? Я скажу по совести, что ценю Вас и для братства и для академии — и люблю Вас в этом именно своеобразии — именно так, как Вы есть, хотя и чувствую себя в некоторых основных определениях иноприродным Вам, и это не по пастырской только любви и попечению, но и просто как человек и мыслитель. (...) В отношении к братству Вы, имея всю остроту сознания, все говорите о выходе из него так, как будто Вы подверглись насильному туда приводу. Я считаю, что этим настроением фактически выход уже и совершается частично. Я не хотел бы, что бы он совершился окончательно, хотя, разумеется, считал бы нелепым удерживать уходящего взрослого и ответственного человека. (...) Ваш выход из братства, как бы мы ни хотели быть друг к другу великодушны, все-таки не может не отразиться дальше и на наших деловых отношениях, напр. в академии, как совершившийся в некотором роде духовный развод и во всяком случае акт нелюбви» (Библиотека Джорджтаунского университета, США. Сообщено Екатериной Евтуховой).

 

234

 

Бог благословит, начнем что-либо. Неличка без изменения, страдалица, с своей раной. Я стремлюсь к ней как к святому спасающему свету, моя дорогая. Был у П.Ив.<Новгородцева>, его не видел. Из рассказов видно, как обидно суживается горизонт у больного, — клинический горизонт. И становится страшно пред недалеким, м<ожет> б<ыть>, и моим часом. Сегодня пробегал страницы ялт<инского> дневника, — как интересно, трогательно и трудно...

 

18.II./2.III.1924.

Атмосфера сгущается около меня: шепоты, подхихикивания, недоумения насчет моей «церковности» не только в лекциях, но и в проповедях. Это, конечно, в порядке вещей, хотя и не могу закрывать глаза, что молодежь идет в общем мимо меня, за совершенно [134] единичными исключениями. Я им труден, непонятен, чужд. Но рану в сердце я получил вчера, — в письме Г<еоргия> Вл<адимировича> Вернадского129, к<ото>рый вдруг теперь заявил мне, что он не может находиться

______________________________

129 Вернадский Георгий Владимирович (1887-1973) — историк, сын В.И. Вернадского, бывшего ректором Таврического униерситета, в котором читал лекции о.Сергий Булгаков. Активный участник евразийского движения. 19 марта 1923 Булгаков писал А.С. Глинке: «Я еду на Прагу, там буду читать лекции и служить. Пока адрес там: Tchechoslovaquie. Praha. Bubenec. Havličkova. 36/IV, prof. G.Vernadsky». В этом же доме, как следует из публикуемого дневника, Булгаков снял квартиру, какое-то время до этого прожив в общежитии и в деревне (см. запись от 19/VII ст. ст.). М.К.: Г.В. Вернадский близко общался с Булгаковым в 1919-1920 годах в Крыму (сам он был осенью 1920 в правительстве Юга России ген. Врангеля начальником Управления по делам печати) и много сообщил об этом в своих воспоминаниях: в частности, Вернадский упоминает о докладе о святых мощах, сделанном Булгаковым в 1919 в симферопольском Религиозно-философском собрании (Г.Вернадский. Крым // Новый журнал. Нью-Йорк, 1971. Кн.105. С.211-213. Ср. указание К.Наумова на неопубликованную рукопись Булгакова: О Св. мощах (По поводу их поругания). Симферополь, 1919-1920. 45 с.)

235

 

в братстве130: мотив все тот же, — страх, что братство ищет «синтеза» православия с католичеством и не хочет «борьбы с латинством». Было время, и как будто еще недавно, когда Г<еоргий> В<ладимирович> любил меня и доверял мне совершенно исключительно и шел бы со мною и за мною всюду, не спрашивая. За это время он весь как-то элементаризировался: его церковный пастырь теперь еп<ископ> Сергий, а затем и м<итрополит> Антоний, а в области идей он устраивается в плоскости «евразийства» самого элементарного. Я уже много месяцев чувствую этот холод и отчуждение и приписываю его ей, но так или иначе, сегодня я получил настоящий удар в сердце. Что делать? С одной ст<ороны >, я заслужил это своим внут-

___________________________

130 М.К.: 8 марта 1924 (нового стиля) Г.В. Вернадский писал П.Н. Савицкому: «У меня был большой разговор с отцом Сергием, который рассеял многие мои сомнения и многое выяснил мне. Я все же из Братства вышел и больше в нем не состою, но по мотивам т. ск. личным — не чувствую себя к этому пригодным» (ГА РФ. Ф.5783. Oп.1. Д.372. Л.8). О конфликте евразийцев (и, следовательно, одного из них — Г.В. Вернадского) с Булгаковым и Братством, которых они обвинили в «католицизме», см. мемуарное свидетельство Г.В. Флоровского: «В это время, и это необходимо напомнить, Сувчинский и Савицкий круто кренили направо. (...) В церковном отношении они были тогда с Карловцами и против М. Евлогия, насчет которого они же распускали темные слухи. Это был Трубецкой, кто придумал, что «Братство Софии» было подрывной организацией и это, без имени Трубецкого, было распубликовано Тальбергом в «Отечестве». Аргумент Трубецкого был прост до абсурда: предполагалось, что в «Братстве» будут члены почетные, действительные и сотрудники. Трубецкой усмотрел в этом пародию на три степени священства! «Верится с трудом»? У меня случайно сохранилось личное письмо Трубецкого, с сообщением об этом «великом открытии». К сожалению, мои коллеги в это время занимались систематической травлей отца Сергия Булгакова, и не останавливались даже перед клеветой. (...) На предварительном совещании о «Братстве» в Праге... был и Вернадский. Вскоре он отрекся под прямым давлением «евразийцев», запуганный на тему ереси и масонства» (Из писем о. Георгия Флоровского Ю.Иваску // Вестник РХД. №129-130. 1979. С.46-47).

236

 

ренним падением, когда пошатнулся в сторону католичества, а вместе с тем, чувствую, что я не могу примириться и не примиряюсь с бескрылостью и элементарностью эмиграции. Получается трагическое (а м<ожет> б<ыть> только трагикомическое) положение: я не нужен ни для студентов, к<ото>рые вполне удовлетворены элементарным е<пископом> Сергием (говорю это без осуждения, п<отому> ч<то> ценю и люблю его даже в своем роде), а в идеологии «евразийством». Надо нести свой крест, не я первый, [135] не я и последний, тем более, что я все-таки не один. Но чтó будет с братством и будет ли чтó, я себе не представляю. Пока что, распыленность местная и разъединение внутреннее таковы, что все превозмогают, а тут эти трудности элементарщины, толчки, к тому же еще болезнь П.И.<Новгородцева>131, Как будто нет благословения Божия на этом деле, или же другое — искушения и испытания, к<ото>рые надо преодолеть. Вчера я читал биографию Лойолы132: как ни чуждо это, но отдана делу целая

______________________________

131 М.К.: О болезни Новгородцева, умершего 23 апреля 1924, Булгаков подробно писал Бердяеву 18 апреля (1 мая) 1924: «Это время было занято у меня, с одной стороны, службами вел. поста и Страстной седьмицы, а с другой — болезнью и умиранием П.И-ча, которое совершалось долго, трудно, но в высшей степени светло и умилительно: совершалась «христианская кончина живота, непостыдна и мирна». Начиная с марта, я многократно его исповедовал, причащал, принимал его последнюю волю и распоряжения. Между прочим, он поименно вспоминал всех своих друзей и близких, прося передать им любовь и привет, в частности он просил меня это сделать и Вам и C.JI. Франку. Отн<осительно> И.А. Ильина, вместе с приветом, он сделал еще оговорку, что желает ему воцерковления. (...) П.И. все повторял, что он, очевидно, недостоин был вступить в братство, п.ч. заболел немедленно по получении устава, и оч. горячо желал ему процветания. Похороны П.И., случившиеся в великий пяток, были грандиозны» (РГАЛИ. Ф. 1496. Oп.1. Ед.хр.371. Лл.1 об.-2).

132 Игнатий Лойола (1491-1556) — святой католической церкви, основатель ордена иезуитов. Прославился строгим аскетизмом и частыми видениями Христа и Пресвятой Девы. Составил сборник «Духовные упражнения», задачей которого было достигнуть полного умерщвления личной воли человека и обращения его в послушное орудие церкви.

237

 

жизнь, воля, страсть. Только таким образом и возможно сделать дело, а не так, между прочим, как это выходит у нас. Я должен отдавать себя делу на волю Божию, не ища своего, но внутренно смиряясь и пред неудачей. Ближайшее будущее покажет, чту мы имеем и имеем ли что-нибудь. В студенческих кружках тоже дрязги и сплетни, в к<ото>рых замешаны и не одни студенты. Скучно и тошно, но надо терпеть. Муночка наша все вянет, Господи, устрой ее жизнь, как Ты ведаешь, я не умею. Неличка наша дорогая не поправляется и все страдает, хотя и не жалуется. Милая, светлая, радость наша. Сережа слаб и не становится крепче, страшно за его будущее. Но Господь помогает и спасает. Опять поползли угрожающие слухи об изменении нашего положения у чехов... Были единичные репрессии. Горька эмигрантская доля!

 

[136] 19.II/3.III.

Неличке последние дни хуже, поднимается t°, она посажена на молочную диету, похудела, осунулась, так что жалко и страшно смотреть, щемит мое сердце, и я чувствую себя так безгранично виновным пред моей дорогой, пред моим ангелом-хранителем. Я прихожу к ней, отсиживаю, а затем как-то бросаю ее, забывая о ней, а она томится полные 24 часа в обществе этих чешек, и ни взад, ни вперед. Господи, сохрани ее, нашу опору и свет, для детей, для Сережи... Сегодня мне пришло на мысль: ведь я последние годы в России жил с сознанием обреченности и готовности на гибель, и, хотя и малодушно, но говорило тогда сердце мое: готово сердце мое, Боже мой... А теперь я обмещанился и опустился, хочу покоя и комфорта душевного, а Бог не дает его. И вижу, что ко благу это, ибо я должен снова воспрянуть и ощутить свои крылья, свою жертвенную готовность. Безумно и кощунственно сближать свои судьбы с Господними, но, вместе с тем,

238

 

каждый ч<елове>к должен себя искать в них и определять свой лик, как-то приобщаясь и к Его земной жизни. И как остро и беспредельно твердо звучит у Господа Его жертвенность: се, восходим в Иерусалим133... И к этому надо приобщиться в меру сил своих каждому, и каждому молитвенно обречь себя на «се восходим в Иерусалим». Господи, прости мне окаянному это дерзновение мое!

 

[137] 20.II./4.III.

Неличке опять хуже, без видимых причин t°, боль в ребрах. Завтра ее будут просвечивать рентгеном, — схватились несколько поздно. Она страдает кротко и покорно, а я чувствую себя пред ней безгранично виновным, п<отому> ч<то> сердце мое не выдерживает расстояния. Кроме того часа, чту я около нее, я живу обыденной жизнью и увлекаюсь пустыми и греховными интересами. И я чувствую себя виновным в ее болезни, в том, что ей не лучше. Если я иначе бдел над нею, ей стало бы лучше. Господи, спаси ее и сохрани! Сегодня письмо от Н.Д.<Авер.> с вестью о Феде. Посылает рисунки. Вчера я поддался искушению и хотя в благоприличной форме, но по существу резко прекословил владыке в прих<одском> совете, п<отому> ч<то> чувствовал себя обязанным вступиться за свое священство, к<ото>рое он низводит к дьяконству. Сегодня у меня однако саднеет на душе: прегрешил ли я, или уж у меня вообще не хватает характера на самую даже ничтожную оппозицию. Конечно нехорошо и непозволительно прекословить епископу, но и ему, как и всякой власти, можно указать неправильность, но с кротостью и смирением. А я боюсь, что этого-то у меня и не было. Там встретил Г.В. Верн<адского>, условился с ним относит<ельно> свидания. Будем разговаривать. Господи, помилуй и сохрани нашу Неличку!

_____________________________

133 Слова, сказанные Христом ученикам при входе в Иерусалим: «Вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть» (Мф.20:18)

239

 

[138] 22.II/6.III.

Сделали просвечивание Неле, оказались неожиданные результаты, — плеврит и сращения в правом боку, — когда он был и отчего, неизвестно и все также загадочно. t° держится по-прежнему повышенная, хотя д<окто>ра и находят, что все очень хорошо... Эти дни сильнейшее и чарующее впечатление от рисунков Юли, это пение прекрасной и чистой души, обращенной к Богу, и значительный разговор с нею же о монашестве под впечатлением рассказов о монастыре матери Вероники. Разговор трудный и для меня страшный, п<отому> ч<то> мне приходится принимать на свою ответственность эту душу, столь богатую и обращенную к Богу. Предо мною стоит старый вопрос: или отсечь творчество, запретить его как соблазн, зарезать, или же видеть в нем Богом данный путь роста и восхождения души, пока Господь не призовет к иному служению и душа не скажет: готово сердце мое, Боже. Я чувствую себя вовсе непризванным решать чужую судьбу, и однако положение таково, что я не могу ее не решать до времени. Да поможет мне Господь! Впрочем я чувствую эту душу под высшей охраной и молитвенно уповаю, что я здесь не могу напортить неуместным вмешательством. Чаруюсь чистотой и озаренностью этой души, столь доверчиво отдающейся моему руководству, и ищу в себе ответа на вопросы ее жизни. Дай, Господи, чтобы это были не плотью и кровью рожденные [139] ответы. Муночка хмурая, иногда печальная. За нее, конечно, болит душа. Сережа все в том же безразличии и детской бессознательности. Получил сегодня письмо от Сони, далекой и родной Сони из Ливен. Сведения о родном городе, о могилках, о родном доме и о родных. Голос с родины...

 

25.II./9.III. Прощеное воскресенье.

Третьего дня у меня был Вернадский для объяснения, к<ото>рое ни к чему не привело кроме внутреннего разрыва и разочарования. Он был так жалок и мелок в своей трусости и желании за что-то ухватиться в этом потоке и землетрясении, что не было даже охоты продолжать. Но рана в сердце: тот, кто так ме­

240

 

ня любил, теперь не верит и боится. И — нет-нет — а все звучит недоверие к моей церковности, мне это — наказание за скрытый папизм. Вместе с ним бежал из братства, т.е. от меня Шахматов134, не успев войти. Боже, как глупо, пошло и безвкусно. Ай да профессора. Но так я и приближаюсь к splendid isolation135. Но это все покрывается светлой радостью: вчера в письме из Петрограда (!!) я получил от моей верной Елиз<аветы> Вас<ильевны> частицу гроба и ватку преп. Серафима, — и чувствую это как благословение Преподобного и как бы прощение за мой грех против православия. Часть отдал Юле, ибо чувствую это как ей благословение от Него. [140] Но вместе тревожное письмо от Федички: в мае будет мобилизация, и он оказался приписан таки к Ялте. Опять начинается наша страда. Как-то примет это Неличка! Но все Господь: мы так легко приняли его необыкновенную удачу теперь, так же должны принять и ныне посылаемое. М<ожет> б<ыть>, Господь смилостивится, я, окаянный, распустился в своей молитве о нем. Неличка моя была вчера ничего, как-то теперь с волнением о Феде? Еду служить в Свободарню. Господи, благослови вступить в вел<икий> пост!

 

26.II/10.III. Понедельник первой недели поста.

День рождения Нелички. Сегодня я целый почти день в церкви на молитве. Молюсь холодно, по скудости своей и по своей вине, конечно. Благодарю Господа за то, что Он дал мне и сохранил Неличку, ей нынче 56 лет. Но ей опять хуже, вчера и сегодня повышение t°, без видимых причин. Господи,

___________________________________

134 Шахматов Мстислав Вячеславович (1888-1943) — историк, юрист, с 1922 г. в эмиграции, профессор Русского юридического факультета в Праге, в 1923-1924 гг. преподавал там историю русского права и латинский язык, член Русского исторического общества, был близок к евразийцам, занимался историей древнерусской государственности, проблемами отношения церковной и светской власти.

135 «Великолепная изоляция» (англ.) — формула внешнеполитического самоопределения Британской империи: вне устойчивых дипломатических союзов и стабильных союзнических обязательств.

241

 

спаси и сохрани родную, дорогую. Чувствую пред ней великую вину свою. Вспоминаю, как мы в 1917 <году> были у Троицы (и вообще там бывали в этот день), а возвратись, застали уже начавшуюся революцию, и сразу почувствовалось, что все, все стало прошлым... Нет у меня духа покаяния, нет горения сердца. Господи, дай мне любить Тебя всем сердцем, растопи ледяное сердце мое, искорени из него занозы греховные. [141] Думаю о делах Божиих и о великой милости Божией, явленной мне в том, что Бог сохранил Неличку, помиловал ее от страшной опасности. Но и теперь она продолжает мучиться за нас окаянных. Всякий другой на ее месте как бы жаловался, как бы упрекал, а она же всегда светлая, радостная, ясная, благодатная. Именно — она благодатная, моя Неличка: какой-то тихий, светлый, спасительный огонь в моей жизни воспламеняется Господом. И это всю жизнь она была моей спасительницей!

 

2/15.III.1924. Перед исповедью.

Эти дни первой седмицы Господь привел провести в церкви, были долгие, хорошие службы усердием владыки. Я молился и утешался, но и в эти дни искушался своим греховным разжением, и также имел и искушения духовные: встреча с Шахматовым и глупый его разговор о братстве, письма из Англии католизирующие и особенно большое письмо от Н.С. Трубецкого (от «евраз<ийца>»), о братстве136, к<ото>рое про-

_______________________

136 Трубецкой Николай Сергеевич (1890-1938) — лингвист, философ, культуролог, автор книги «Европа и человечество», положившей начало евразийству. Выдвинул идею идеократии как типа государства, основанного на сильной власти и близко стоящей к народу. Письмо Н.С. Трубецкого к Булгакову полностью опубликовано М.А. Колеровым: Вопросы философии. 1994. №10. С.151-155. Решение о невозможности вступить в Братство св. Софии Н.С. Трубецкой высказывает от имени всей евразийской «тройки» (кроме него, включавшей П.Н. Савицкого и П.П. Сувчинского). Неопределенность церковной территории деятельности братства, отсутствие плотной его «пригнанности» к церковному телу, создание параллельной канонической братской иерархии, основанной на «общественном мнении», — все это приводит автора письма к выводу, что «Братство св. Софии по существу является орденом и что самая идея основания этого ордена не связана ни с какими православными традициями. Для нас совершенно несомненно, что учреждение Братства св. Софии является попыткой пересадить на православную почву католический институт орденов». Н.С. Трубецкой видит пути к воссозданию церковной дисциплины не в создании новых организаций, основанных на принципе юридизма, но в восстановлении «в православном сознании подлинного понимания мистической и социальной стороны обрядности», в «бытовом исповедничестве».

242

 

извело на меня тяжелое впечатление. Главное, при их несомненной неправоте за ними сила, а я с своим старичьем, разбросанным по городам, остаюсь один, за мною никто не идет: порою посещает греховное тяжелое чувство уныния. Смирись, гордый человек! Понесу Господу грехи свои — буду просить прощения и света. Неличке, благодарение Господу, эти дни лучше.

 

[142] 4/17.III.1924. Первое воскресенье поста.

Сегодня окончилась первая неделя. Говела молодежь, вчера вечером чудесно и благодатно причащал умирающую Е.Я. Кизеветтер137, к<ото>рая в интеллигентской слепоте своей прожила без Бога, но с Богом, считая себя неверующей. Душа моя полна волн какой-то доносящейся до меня океанической раскачки. Эти волны идут из глубины верного и изумительно богатого женского сердца, а я недоумеваю

___________________________

157 Кизеветтер Екатерина Яковлевна — жена историка А.А. Кизеветтера (1866-1933). Кизеветтер женился в 1894 г. на вдове своего друга Е.Я. Кудрявцевой, взяв на воспитание ее детей. В «Дневнике духовном», о.Сергий записал 9/22.III.1924: «Скончалась жена ир<офессора> К<изеветге>ра. Она была, вернее, считала себя неверующей. Господь удостоил ее, руками меня грешного, приобщиться св.Таин. Еще на исповеди она лепетала о своем неверии, а ее прекрасное, чистое, верное сердце уже любило и знало Господа. А перед смертью она попросила положить с собою в гроб тот плат, которым отирала она губы при причащении. Радость моя, родная моя, это Господь Сам пришел вечерять с тобою. И положу тебе в гроб не только плат, но и стеклянный сосуд и ложечку, которыми тебя причащал». (Вестник РХД. 1997. №176. С.55).

243

 

и не совсем понимаю, чту это со мною происходит, — не в эмпирическом порядке (в к<ото>ром ничего не происходит), но в мистическом. Я чувствую этот прилив волн, к<ото>рые родят ощущение силы и ведения, но я и знаю, чту мне это не принадлежит, не мое. И не умею координировать этого в сердце, понять, что же это означает. Или «конец приближается» и это зовы и вестники конца, идущие чрез нее оттуда, или же... Не знаю, Господь укажет. Будь я моложе, я, конечно, сочинил бы какое-н<ибудь> софийное происшествие. Но теперь я абсолютно трезв и, с другой стороны, так окружен огнем алтаря, что ко мне нет дороги... А вместе и есть, п<отому> ч<то> здесь получается какая-то странная и непонятная прекрасная и высокая связь душ на высотах... Конечно, я-то недостаточно высок для этих высот и иногда допускаю приражения, че<ловечес>кого, слишком че<ловечес>кого, однако это не существенно. Я, конечно, понимаю [143], что извне это не так выглядит, как есть по существу, ибо существо это есть тайна личного творчества отношений. Но вместе с тем порою мне кажется, что эти вибрации становятся слишком сильны, напряжены, б<ыть> м<ожет>, непосильны моему ослабшему существу. Но я слышу, слышу их как какие-то подземные вулканические силы и не могу не отдаваться им радостно. Минутами изнемогает сердце... Я жду сделанного для меня ее рисунка и уже трепещет сердце от непосильного для него волнения... И все это абсолютно вне порядка земных чувств, но каких-то иных, духовных, связей. И в этом нет никакого препятствия, помехи, отдаления от моих милых, это своя особая область духовных связей.

Неличка, слава Богу, лучше... Она светлая и ясная, и около нее я чувствую себя, как в часовне. Своею молитвою и страданиями она создала атмосферу этой небесной чистоты и звона.

Сейчас пришли рисунки: отрок Варфоломей, память о М.В. Нестерове, подарившем его на посвящение, и Фе­

244

 

дины этюды Крыма, такие волнующие, красочные и, вместе, детски беспомощные, и его теперешние рисунки , уже совершенно иные, твердая мужская рука и школа. Но, конечно, он и дорогая память о нашем мальчике, более чем «достижения» или даже к ним приступ. В них нет еще [144] внутреннего мистического ядра, — оно еще впереди, а потом у впереди и художник. Увы! я в нем пока слишком чувствую самого себя, — свою пылкость, но и свои границы. Но я и не художник, а ему надо прорваться в мрак, где живут «матери», увидеть мир ночными глазами при ночном свете, п<отому> ч<то> сейчас он еще слишком ослеплен и оглушен светом дневным. Надо как-то оторваться от пьянящего фиала и глотнуть мистического кикеона138. В Федины х этюдах много непосредственной свежести восприятия и его поэзии, но нет мистики, нет взгляда изнутри, а только по прекрасной поверхности. Разумеется, и так можно быть художником, поэтом красок, но нельзя быть творцом, не прозревая вглубь, под покров.

 

7/20.III.1924.

Вернулся с заседания злосчастного нашего братства, к<ото>рое так и не может родиться. Все новые сведения об агитации, а вместе с тем все в разброд и в кусты. Очевидно, ни во мне нет такой силы и притягательности, ни в обстановке ничего соответствующего. Должны быть трудности, и чем их больше, тем больше и работа. Или же нет Божия благословения на это дело, тогда да погибнет. Неличке лучше, благодарение Господу. Она такая светлая и ясная, радостно смотреть. Из Крыма такие тяжелые письма: дрязги, раздоры из-за нужды. [145] Почти полночь, а Муночки нет, и мы не знаем, ни где она бывает, ни с кем. Должны наказываться за свои грехи, слабости и нерадения в ее воспитании. Ее лучшие годы уходят в пустыне холода сердечного, хотя она и очень выросла и развилась за это время.

__________________________________

138 Кикеон — зд. струя (от греч. «струиться»).

245

 

12/25.III.1924. День рождения Федички (22 года!).

Благодарение Господу, сохранившему нас, и да благословит Он новое лето жизни нашего сына. Вчера было от него письмо, из к<ото>рого видно, что он безраздельно увлекается своим художеством и слава Богу. Федя — дитя чудес! Сколько совершилось в его и нашей жизни великого и чудесного, какие родники души взрывали эти испытания! Как я ему благодарен за эту поддержку, к<ото>рую я имел от него, когда он один был около меня во время моего посвящения. Поистине благодатный мальчик, дар Божий, Феодор! Разумеется, он остается в детском состоянии души, а м<ожет> б<ыть>, и навсегда в нем пребудет: в этом проявится мера его духа и дарования. Но милость Божия в том, что он — художник. Вчера не был у Нели. Были похороны Е.Я. Кизеветтер. Было хорош о, ясно, задушевно и тихо. Я сказал слабое и неудачное слово, в к<ото>ром все-таки выразил то, чту нужно было сказать о ней. «Речей», слава Богу, не было. Сегодня что-то заболел Сережа, лежит пластом.

 

[146] 18/31.III.1924.

Эти дни я был свидетелем чудес Божиих. Стало плохо Пав<лу> Ив<ановичу> <Новогородцеву>, так что приходится бояться скорого конца. Нет слов выразить эту скорбь о нем, об его сиротеющей семье и о всех нас, сиротеющих без него. Когда я об этом услыхал, на меня налегла черная тревога о том, что он не приобщен, и может умереть без напутствия. И я решил отправиться к нему со св<ятыми> Дарами, но смущался притом: увижу ли его и буду ли допущен до него. Но, помолившись, возложил упования на Господа и пошел. Когда я пришел, оказалось, по совпадению разных обстоятельств, что я пришел ни рано, ни поздно, в самую минуту, как будто был я кем приведен. Он сам позвал меня к себе и, конечно, и он, и все домашние с радостью приняли мое предложение его причастить. Была умилительная, светлая исповедь, — все грехи свои хочет исповедовать этот праведник — и, в присутствии всей его семьи, я его причастил. Это было умилительно, светлое торжество, к<ото>рое во всех присутствующих ис­

246

 

торгало волнение и умиление. И это великая милость Божия к болящему. Вчера я был у него, он меня позвал, чтобы сказать, что после причастия у него началась новая жизнь, новые силы, новые надежды и, главное, отсутствие того мрака, к<ото>рый его ложе страдания окружал. Чудо совершилось на моих глазах, коего орудием был я окаянный [147], недостойный иерей. У меня не является никакой надежды на его выздоровление, но есть надежда на выздоровление в жизнь вечную. Какое чувство испытываешь, когда, беря за руку своей пастырской рукой, подводишь умирающего к вратам вечности, к двери клетки, к<ото>рая сейчас отворится, и душа — птица освобожденная упорхнет в синюю высь. А сам весь объят земным, крепко привязан, не готов, чувствуешь, что других подводишь, по велению пастырского долга, а сам остаешься, но как будто и сам через них заглядываешь туда, дышишь тем воздухом. О, дивно служение священническое, о, бесценный дар, вверенный мне окаянному! Вчера служил в Свободарне. Было очень хорошо. Раз от разу я чувствую себя там все более в своем приходе. Обсуждали службы Страстной недели. Есть надежда, что будут там все службы. Как велика милость Божия ко мне грешному, что я удостаиваюсь иметь свое служение на эти дни. А в пасхальную ночь проектируется устроить общее разговение для всех желающих, живущих в Свободарне, — будет одна христианская семья. Благослови, Господи! Как много может сделать одно горячее женское сердце, в данном случае Т.Н.Тимашевой139, к<ото>рая уже сшила мне облачение великопостное.

 

[148] 26.III/8.IV.1924.

Сегодня утром меня позвали к Павлу Ив<ановичу> Н<овгородцеву>. Произошло но-

_________________________________

139 Т.Н. Тимашева — жена профессора Николая Сергеевича Тимашева (1886-1970), правоведа, историка политической мысли, председателя Отделения Общественных Наук Русского Народного Университета в Праге; писала иконы, хотя и не была профессиональной художницей.

247

 

вое ослабление сердца, и он снова захотел меня видеть и причаститься св<ятых> тайн. Он лежал удивительно светлый и спокойный, преданный воле Божией. Готово мое сердце, все повторял, даже не зная, что словами этими повторяет слова псалмопевца. Господи, каким земным, маленьким и греховным я себя пред ним чувствовал. А он меня благодарил, говорил, что я внес свет и радость в его последние дни. Надежды на его исцеление нет объективно, н о еще более нет для нее места и субъективно, п<отому> ч<то> «готово» сердце его. Как радостно присутствовать у одра праведника! Господи, помилуй его и семью его. Когда я возвращаюсь после таких треб, весь мир, и солнце, и воздух кажутся мне иными, они напоены присутствием Господа, Его близостью. Удивительна Л.Ант., она как всегда бодра, мужественна, в полном самообладании. В ней также идет свой процесс, Господь и ее сердца касается чрез мужа. Детки бедные, сиротеющие. Поистине, дела праведника идут за ним, и сейчас П<авел> И<ванович> окружен такою любовью, таким уважением, как может это дать только самоотверженная работа для других...

 

[149] 28.III/10.IV.

Эти дни я был около П<авла> И<вановича>, к<ото>рый умирал, но теперь опять наступило нек<ото>рое улучшение, — отсрочка. Нет слов выразить пережитое. Он отходил как праведник, с твердой верой, без всякого страха, — все он повторял, что совсем не страшно, и просил об этом передать коллегам по факультету (!), он находился в блаженном состоянии. При этом он прощался с семьей, благословлял ее, назидал, и тоже без всякого малодушия, без тени страха за этих малых детей и даже с полным доверием к Промыслу Божию. Затем он поименно вспоминал всех близких, друзей, знакомых, всем им слал привет, благодарность, любовь. Все это было так победно, так ослепительно прекрасно, что можно было только славить и благодарить Господа. Следовало бы невера привести к этому смертному одру, чтобы поколебать его в этом неверии...

248

 

1/14.IV.

Господи, сколько чудес, сколько милостей Твоих. Изнемогает сердце от избытка, от какого-то неизъяснимого блаженства и благодарности. На глазах моих совершается чудо исцеления П<авла> И<вановича>, больной изъят из когтей смерти, в к<ото>рых он уже был, и является уже надежда на жизнь. Моя бесценная Неличка завтра возвращается к нам домой, свет и радость наша, исцеленная от страшной [150] и смертной болезни. Вчера состоялось, наконец, первое собрание братства, и как бы то ни было, но есть чувство, что оно таки состоялось. Юля каждый день одаряет меня бесценным своим творчеством, предо мною ее икона Спасителя, жду иконы Богоматери, и, сверх того, в словах, рисунках посланница Софии изливает богатство своей души. У меня на Страстную седмицу будет своя служба и церковь в Свободарне. После Пасхи мне предстоит поездка в Белград к молодежи140... Боже, как я взыскан Твоими милостями. Наконец, я здесь имею свободу церковного «творчества» в меру того, чту мне отпущено, преимущественно руками и сердцем Юли. Никто мне не мешает. Боже, как чудесно, как сладостно отдаваться Церкви в Ее явлении и силе...

 

2/15 апр<еля> 1924.

Вчера мы привезли нашу Неличку домой. Велика над нами милость Божия! Как было тяжело и страшно ее вывозить, сколько раз я испытывал хватающую за сердце боль при виде остатков ее соборования на иконе, при мысли, что она не вернется. И вот Господь нам сохранил ее жизнь. Но новая угроза нависла над нами. У нее оказалась опухоль сустава, и д<окто>р допускает, что [151] это — туберкулезная. Но да будет Его воля! Сейчас я ее причащал св<ятых> Тайн.

___________________________

140 В мае по приглашению Белградского православного кружка св. Серафима Саровского о.Сергий выступил с докладом в Белградском университете. По воспоминаниям Н.М. Зернова, «многие православные, включая архиепископа Феофана [Полтавского (Быстрова, 1873-1843)] не доверяли богословию этого недавно рукоположенного профессора экономики и открыто заявляли об этом».

249

 

После полудня. Кончила Юля иконы141. В душе у меня поет голубизна риз Богородичных, я принес ее в душе своей от этой иконы. Служил молебен благодарения за это чудо, которым явились для меня обе иконы... Господи, благослови ее, спаси и помилуй, дай мне разум и силу вести ее... Все чудесно, чудесно, чудесно в жизни, и эта голубизна, чрез посланницу Софии являемая. Спасов лик — высокое художественное достижение, первое движение в ико<не> — девичья робкая гениальность, движимая веро<й> и любовью, и Пречистая с Предвечным Младенцем. Это — событие для нее, но это событие в мире. Это первое реальное движение в мире к свету Преображения, к Белому Царству142, к внутреннему перерождению искус-

___________________________

141 Три дня спустя 5(18).IV.1924 о.Сергий запишет в «Дневнике духовном»: «Радость творчества. Перед моими глазами совершилось чудо человеческого творчества о Господе и для Господа: чистыми девическими руками начертались иконы Спаса и Приснодевы, как плод глубокого благоговения и тихой молитвы, а вместе и настойчивого самоотверженного труда. Как возвышенно и свято это делание! Господь дает силы, Он посылает вдохновение, Духом Святым печат-леется красота. Ему довлеет искусство человеческое, и блажен тот, кто может и хочет и Ему отдать это искусство. И если в малом, в уголке неприметном для мира так благостно это творчество о Господе, какое блаженство наступит, если люди станут все делание совершать в Господе, если вся жизнь станет славословием, литургией. Ей, гряди же, гряди, Господи Иисусе!» (Вестник РХД. №174. С.59).

142 О. С.Булгаков исповедовал идею священной царской власти, «которая получила для меня характер политического апокалипсиса, запредельного метаисторического явления Царствия Христова на земле, — писал он в статье «Мое безбожие». — Эту свою тоску о «Белом Царе» и любовь к нему я выразил в диалоге «Ночь», написанном в 1918 году уже после падения царской власти. Однажды, всего на краткое мгновение, мелькнуло предо мною ее мистическое видение. Это было при встрече Государя. Я влюбился тогда в образ Государя и с тех пор носил его в сердце, но это была — увы! — трагическая любовь: «белый царь» был в самом черном окружении, чрез которое он так и не мог прорваться до самого конца своего царствования» (С.Н. Булгаков. Тихие думы / Составление В.В. Сапова. М., 1996. С.322).

250

 

ства в богослужение и богомыслие. Я стою у этого совершающегося чуда и изумляюсь, видя, как райские здесь расцветают цветы. И кажется мне, что звучит здесь мое Ныне отпущаеши. Пусть и так, если это так... С волнением думаю о том, что эти дивные иконы всегда я буду видеть пред очами при совершении таинств, при богослужении за престолом.

 

[152] 4/17.IV.1924.

Моя радость — икона — у меня в комнате, и лазурь богородичная поет у меня в душе, застилает вокруг и омывает сердце... Но уже начинаются предчувствия трепки, к<ото>рая не может не последовать, если иконы эти есть, действительно, то движение по пути творчества, каковым я его ощущаю. Вчера Неля заявила, что она не может молиться на этот лик Богоматери (хоть в нем-то нет ничего особенного), и, я думаю, с разных сторон будут слышны такие суждения. Мне тяжело, что я ничем не могу возражать со стороны формы, п<отому> ч<то> в ней ничего не смыслю, а, стало быть, не могу оказать и той поддержки художнице, к<ото>рую оказать хотел бы и обязан, ибо в известном смысле эти иконы — и мое дело, без меня они не появились бы. Но это мимолетно. А существенна та великая радость, к<ото>рую они мне столь незаслуженно дали и дают. Благодарение Господу!

 

6/19.IV.1924. Суббота ваий143.

Сегодня у меня было великое торжество: я служил в Свободарне в устроенном для Страстной седмицы помещении, и торжественно водворил обе Юлины иконы. Они стали на свое место, как будто всегда им принадлежавшее, и загорелись [153] в своей гармонии, орнаментальной четкости и красоте. Я волновался и напрягался перед этим, но как только увидал, сразу успокоился, и как-то понял, что все благополучно. Нежданно встретил сегодня влад<ыку> Вениа-

___________________________

143 Суббота в канун Вербного воскресения, праздника Входа Господня в Иерусалим.

251

 

мина144. Его выслали, не знаю, что его ожидает. А он ясен и светел: поистине, блаженны есть, егда ижденут и рекут... Помоги ему. Господи!...

 

9/22.IV. Вторник Страстной седмицы.

Бог послал мне великую милость: у меня своя служба в Свободарне, и я отдаюсь всецело стихии богослужения Страстной седмицы. Вся время у меня уходит на богослужение и переезды. Словно возвратились дни Крымских моих страстных. Тело ноет от усталости, но дух окрылен и юн. А только на днях он сразу сморщился и поблек при тревожной вести о болезни моего друга, и я сразу почувствовал себя таким немощным и старым... Но как бы ни было, как благодатны эти дни, как я взыскан милостью Божией, сравнительно с мучительностью, напряженностью и мраком прошлого года, когда я в К<рнстантинопо>ле изнывал от своего заболевания католичеством  и от Анастасиевского духовного режима145. Сейчас с католичеством кончено, и даже мало думается об этом. Впрочем, недавно в братстве я читал свой доклад о Ватикан<ском> догм<ате>146.

_______________________________

144 В 1923-1924 гг. епископ Вениамин (Федченков) окормлял православную паству в Карпатской Руси, находясь в подчинении архиепископу Пражскому и всея Чехословакии Савватию (Брабецу). Причиной внезапного выдворения еп. Вениамина из Чехословакии было решение чешского правительства, вызванное недовольством сербов — активная церковная работа еп. Вениамина в епархии тормозила расширение сербского влияния и увеличивала число приходов, находящихся под юрисдикцией Константинополя. (См.: Митрополит Вениамин (Федченков) На рубеже двух эпох. М., 1994. С.360-362). Из Чехословакии он возвращается в Сербию, в монастырь в Петковице, окормляет воспитанников кадетских корпусов — Русского и Донского им. Генерала Каледина.

145 Анастасий (Грибановский, 1873-1965), епископ, в 1920 г. эмигрировал в Константинополь, с 1936 г. глава Русской православной церкви за рубежом (Карловацкого синода).

146 Доклад лег в основу работы «Очерки учения о Церкви. IV. О Ватиканском догмате» (Путь. 1929. №15. С.39-80; №16. С.19-48).

252

 

[154] 11/24.IV. Чистый четверг.

Вчера утром скончался П<авел> И<ванович> <Новгородцев>. Меня позвали к умирающему, согласно его последнему желанию, благословить его и прочесть отходную. Я ушел оттуда служить, и вскоре, во время службы пришла весть об его кончине, и тут же была совершена и первая панихида, затем я служил и у тела. Он лежит спокоен, будто спит, показывает нам, его друзьям, как умирают. Сегодня и вчера служил в Свободарне, ночь исповедовал. Благодатно и радостно. Велика милость Божия. Плаваю в стихии огня.

 

13/26.IV. Вечер вел<икой> субботы.

За эти два дня целое море. Похороны П<авла> И<вановича> и вел<икий> пяток, вел<икая> суббота. Хоронили мы нашего друга нарядно и пышно, и душа нисколько не восставала против этой пышности. Это соответствует положению, и его отсутствие было бы принято как умаление русского достоинства. И то была какая-то победа русского авторитета в изгнании. Похороны приняли общественный характер, семья как-то уступила П<авла> И<ванови>ча русскому беженству, сама слилась и растворилась в нем. В этом был свой стиль, сдержанный и полный достоинства, как-то отвечающий П<авлу> И<ванови>чу. Это не мой и не наш стиль, но я его для того случая принял. Шли долгой и бесконечной [155] процессией чрез всю Прагу, на удивление чехам. На кладбище были речи — первая — епископа, вторая — моя, причем я был в изнеможении и сказал, мне кажется, дов<ольно> бесцветно сравнительно с тем, чтó нужно было. От других речей ушел к себе <в> церковь к плащанице. Там было дивно. Пришлось и там говорить. Затем была исповедь — до двух часов ночи, когда начали ночную службу — погребение Спасителя. Все это так дивно, что нет слов и нет даже сознания. Спал я всего два часа. Снова бесконечная исповедь. Заросшие души, унылые сердца. Печальная картина духовного состояния эмиграции. Бог дал силы вынести эту исповедь и долгую службу. Неличка сидит дома и не может поехать к заутрене. Она не

253

 

видела м<ою> церковь. Страстная седмица пролетела как мгновение, оставив о себе радостное и сгущенное воспоминание. Испытывал трудности от кривотолков отн<осительно> Юлиных икон, особенно Спасителя, к<ото>рые широкому общественному мнению не нравятся. Проверял себя и пришел к заключению о доброкачественности их мистической, — проверял во время литургии, — эстетически же они и не вызывают для меня сомнений. Но, конечно, незримые миру трудности и обертоны всего этого события доступны только посвященным...

Господи, как дивны Твои дела, как чудесна жизнь... Нет Феди с нами.

 

[156] 15/28.IV.1924. Понедельник св<ятой> Пасхи.

Вот и прошла встреча Пасхи. Была дивная, божественная, чудная ночь. Всегда бывает прекрасна Пасха, но всегда по-новому. На этот год Бог дал мне не только свою службу и прекрасное богослужение, но и какую-то еще особую личную радость. Когда я кадил храм и молящихся, то, помимо общей радости, я видел и чувствовал личную радость каждого, личную к себе любовь, ласку и ответный привет: воистину, среди милых и дорогих лиц выделял милое и любимое лицо, и личное сливалось и переходило в общее и шло к небу, замирая, как песнь. И не знаю, где и как происходила эта служба, вспоминаю о ней, как о райском сне. И такая была светлая, светлая, радостная, радостная эта ночь, — омрачалась лишь тем, что не было Нелички и, конечно, Феди. После было разговение, опять так тепло и хорошо. Я чувствовал себя окруженным общей любовью, ни в какой мере не заслуженной, но дорогой и ласкающей. Я чувствовал себя в России, среди русской, русской семьи, и в свете Христова воскресения совершенно погасла эта боль. О, я знаю, что это милость Божия, благодатный луч, к<ото>рый дан и всегда м<ожет> б<ыть> отъят, но как [157] сердце радуется и как нуждается оно в этой радости. А домой возвращались ночью в автомобиле, была весенняя ночь, после теплого дождя, бла-

254

 

гоуханная, рассвет боролся с ночью, пели птицы, в сердце звенела пасхальная симфония. И в душе все ликовало и пело так, что слов не находилось. Вчера день прошел в праздничной, доброй суете, поздравлениях. Виделся с Моттом и говорил с ним о в<ысшей> богосл<овской> школе147. Подождем и посмотрим. Как велика разница этой Пасхи от двух предыдущих: в К<онстантинопо>ле это был для меня кошмар, одновременное отравление католичеством и епископским самовластием. В Ялте светло и радостно, но обывательски. Здесь — у меня словно выросли крылья души, потому ли, что около меня и со мною стоит творчество Юли, от меня получающее свои импуль-

_____________________________

147 Мотт Джон (1865-1955) — американский протестантский пасnор, основатель и секретарь Всемирной студенческой христианской федерации и Русского студенческого христианского движения. До революции дважды приезжал в Россию и основал там Русское студенческое христианское движение (секретарь — бар. П.Н. Николаи). Финансировал деятельность РСХД в эмиграции. Идея создания русской богословской школы в эмиграции возникла в 1922 г. А.В. Карташев писал: «Когда летом 1922 г., глава Всемирной Христианской Студенческой Федерации д-р Джонн Мотт проезжал через Прагу, академик П.Б. Струве, в присутствии протоиерея Георгия Шавельского, А.В. Карташева и других, передал ему записку о потребности и возможности устроить высшую богословскую школу для русских. А за несколько месяцев до этой встречи д-р Мотт аналогичную же записку получил в Шанхае. Ее после съезда Христианского студенчества в Пекине вручил ему Л.А. Зандер, бывший тогда доцентом Владивостокского Университета... Местом богословской школы с 1923 г. мыслился Париж, куда окончательно переселился митрополит Евлогий, который очень ревновал об этом» (Как создавался богословский институт // Церковный Вестник Западно-европейского Экзархата. №4(25). Июнь-июль 1950). На встрече с руководителем YMCA 28 апреля 1924, в которой принимал участие также В.В. Зеньковский, также обсуждалась идея создания Православной Духовной Академии в Париже, которая воплотилась через полгода, после приобретения на торгах 19 июля 1924 старой протестантской кирхи и участка земли на rue de Crimée, где было устроено Сергиевское подворье и Православный богословский институт.

256

 

сы, потому ли, что в душе снова зазвучали и созрели новые мысли и думы... Господь дал Неличке выздоровление, хотя еще и неполное, и это также исполняет чувства возвращающейся жизни. Благодарю Тебя, Господи!

 

[158] 17/30.IV.1924.

Заканчиваю эту пражскую тетрадь, начавшуюся въездом в Прагу и первой неуютностью (а теперь она стала уже близкой и родной), новым кризисом, назревшим за этот год Пражской жизни. Перевертывается еще новая и трудная, и вместе и светлая и радостная страница. Вчера уезжала из Праги Юля, и с этим отъездом как-то острее почувствовалась вся трудность узла отношений, силою вещей создавшихся с этой дивной девушкой. Религиозное творчество, порывы вдохновения, иконы, и вместе человеческая слабость и приражения, с к<ото>рыми приходится вести ожесточенную борьбу. Последнее — обычно, первое же совершенно исключительно и единственно. Кроме Нелли, я не знал еще в такой степени ни одну ч<еловече>скую душу — как священник и как человек, и я не знал еще более светлой, чистой и одаренной души. Ее творчество наск<в>озь молитвенно и чисто, хотя около него ведется страшная борьба добра и зла. У меня такое чувство, что в ней и чрез нее, при моем участии, начинается нечто новое в мире, то, о чем я думал и томился всю жизнь, действит<ельно> религиозное творчество, в свете Преображения. Я сознаю всю ответственность свою, а вместе и свою трагическую обреченность, ибо все совершается не мною, но со мною. Господи, дай силу устоять пред искушением и твори волю Твою, Господи!

_____________________________

 

257

Поделиться в социальных сетях: