Вестник РСХД №129(III), 1979 год

 

 

ИСТОРИЯ И ПРОБЛЕМЫ ЭМИГРАЦИИ

 

В передовице к «Вестнику» (№ 126) мы обещали ввести постоянный отдел, посвященный истории и вопросам русской эмиграции. В 121 номере Михаил Геллер впервые подробно описал все обстоятельства высылки в 1921-22 гг. 250 представителей интеллигенции. Недавно найден дневник, который отец Сергий Булгаков вел с момента высылки и в первые месяцы пребывания в Константинополе. Эти записи освещают душевную драму вольных или невольных эмигрантов первой волны. Горестные размышления над участью России, упование на Запад, первые разочарования, тягость изгнания, бесправие и разлука с близкимиэти мотивы, общие для всех эмигрантов, нашли в записях о. С. Булгакова особо напряженное и глубокое выражение.

Перед лицом катастрофы, постигшей Россию, и, в частности, русскую Церковь, расколовшуюся на два враждующих течения, о. Сергий Булгаков соблазнился твердостью и незыблемостью «Рима». Еще будучи в Ялте он написал диалоги «У стен Херсонеса», в которых защищал примат и непогрешимость Римского папы, а также Флорентийскую унию (диалоги, по желанию автора, остались ненапечатанными). В эмиграции о. Сергий быстро преодолел эти взгляды: «даже до Праги не довез я своих наивных восторгов и вдохновений». Впоследствии он подверг строгой богословской критике и Ватиканский догмат («Путь» № 15 и № 16) и другие догматические отклонения католической Церкви. Однако в «Римском соблазне» была и положительная сторона: тяга к кафоличности, к универсальности, к преодолению всего ущербного, провинциального в историческом Православии.

«Дневник» представляет собой записную книжку in 16 в кожаном переплете. Первые страницы написаны карандашом, остальныепером, быстрым, мелким почерком. Некоторые слова остались неразборчивы. Имеются и другие дневниковые записи о. Сергия Булгакова в Ялте, до высылки, и в Праге. В недалеком будущем все имеющиеся в нашем распоряжении дневники о. Сергия будут изданы отдельной книгой.

 

Н. Струве.

236

 

 

ИЗ «ДНЕВНИКА»

декабрь 1922 – апрель (май) 1923

 

18(31) декабря 1922 г.

Черное море между Севастополем и Константинополем, итальянский пароход «Jeanne».

Итак, на пути на чужбину, изгнанный из родины, к древнему Царьграду! Так дивно и по-человечески неожиданно совершается над нами воля Божия! Рука Промысла, взяла меня и извлекла из тупика, в котором я оставался в Ялте. Тяжелы были последние испытания, хотя, когда они миновали, и в них вижу милующую руку Божию. Разве, можно было легко и безбоязненно покинуть родину и разве можно было ее оставить, не испытав самому ни ареста, ни чрезвычаек. Эпопея моей высылки началась еще 7-го сентября, когда был у меня произведен обыск, но, несмотря на ордер об аресте, я не был еще арестован, — канун Рождества Богородицы. Затем я был подвергнут аресту в канун Покрова Божьей Матери 30 сентября, был перевезен в Симферополь и там получил свой приговор. В день Казанской Б. М. выехал оттуда в Ялту, где в день Введения но Храм Б.М. получил извещение о требовании выехать. 3-го декабря был отправлен в Севастополь, где промучился до 17, когда выехали в море. Все пережитое за эти три месяца было и настолько кошмарно по своей жестокой бессмыслице и вместе так грандиозно, что я сейчас не могу еще ни описать, ни даже до конца осознать. Но это дало последний чекан совершившемуся в душе и облегчило до последней возможности неизбежную и верю благодетельную экспатриацию. Страшно написать это слово, мне, для которого еще два года назад, во время всеобщего бегства, экспатриация была равна смерти. Но эти годы не прошли бесследно: я страдал и жил, а вместе и прозрел, и еду на Запад не как в страну «буржуазной культуры» или бывшую страну «святых чудес», теперь «гниющую», но как страну еще сохраняющейся христианской культуры и, главное, место святейшего Римского престола и вселенской католической церкви, — «Россия», гниющая в гробу, извергла меня за ненадобностью, после того, как выжгла на мне клеймо раба. Положение русской церкви в- настоящее время безысходно: она развалилась и медленно догнивает под гнетом большевистского гонения и деспотизма, к существе же дела из-

237

 

живает последние дни своего обособления. Дело России может делаться сейчас, кажется, только на Западе, — и путь в «Третий Рим», сейчас подобно Китежу скрывшийся под воду, лежит для меня через Рим второй и первый. Мне 51 год, а мне опять кажется, что новые страницы жизни открываются для меня (а во мне и для России; ибо всё-таки во мне и Россия), в ясности, с яркими просветами открывающейся уже смерти. Со мной семья, кроме Феди*, который, надеемся, к нам присоединится. Пусть они поживут по-человечески и, если не поздно, воспитаются и поучатся, в России это уже невозможно. Конечно, знаю, что ждут всякие испытания, тоска по родине, разочарование, всему этому и надлежит быть, и положение наше без средств в неизвестность могло бы смущать в другое время, но сейчас во мне по-человечески одно чувство — радости освобождения и благоговейное чувство удивления и благодарности перед милостью Божией. Господи, благослови путь наш!

– Вечер надвигается. Плывем среди открытого моря — свобода. Мысли о России, о родине. Россия, как ты погибла? как ты сделалась жертвой дьяволов, твоих же собственных детей? Что с тобой? Никогда не бывало загадки загадочнее, непонятнее. Загадку эту дал Бог, а разгадывает дьявол, обрадовавшийся временной и кажущейся власти. «О, недостойная избрания, ты избрана» (так пели славянофилы), а теперь приходится говорить: ты отвергнута, проклята, но ведь Бог никогда не отвергает и не проклинает, почему же Россия отвергнута? Раньше я все понимал и толковал, а теперь этой судьбы России я не понимаю и не берусь истолковывать. Богу я верю, п. ч. верю в Бога, значит, верю, что и происшедшее с Россией нужно, совершилось не только по грехам нашим, но и да явятся дела Божии. Только чудо может спасти Россию, так, как мы не знаем, и то, что нужно и можно спасти, но чудо нельзя предвидеть. В Россию надо верить и надо надеяться, но то, что я вижу, знаю и понимаю, не дает ни веры, ни надежды. Я не могу даже любить ее, могу только жалеть, а между тем, есть долг верности России. Вернее сказать, то, что лежит между Северным и Черным морем и занимает шестую часть света, не есть Россия, по крайней мере, для меня, я даже не чувствую русскую землю, даже от нее без боли отрываюсь, действительно,

____________________________

* Федор Сергеевич, старший сын о. Сергия, так и не выехал из России. Художник, женат на дочери М. Нестерова, живет в Москве. О. Сергий выехал вместе с женой, дочерью Марией (Муна, умерла в Париже в 1979 г.) и младшим сыном Сергеем.

238

 

а не по большевистской только бумажке экспатриируюсь. Но где же Россия и есть ли она, если в себе ее не чувствуешь? есть ли и я сам? Я ощупываю себя как после обморока или глубокого сна, не понимая, где я, жив ли я и что со мной, как если бы я потерял свой вес или объем. Что со мною? Не понимаю, не понимаю. Пойму, если надо, если Господу угодно, а, м. б., и не пойму, тогда это смерть, потому что смерть для живого непонятна. А ведь я жив и хочу жить... Я не могу даже сказать, что у меня есть боль о России, нет, боли нет, как не болит отрезанная нога, отекшее тело, утратившее чувствительность. Я не хочу быть неблагодарным, свиньей, эгоистом (хочу и нахожу, что, раз мне дана жизнь, я могу радоваться этой жизни), я не дам пинка копытом несчастной родине, но я не буду ни лгать, ни сентиментальничать у одра гноящегося Иова да не возгремит с неба Вышний на горе [?].

Я туп и растерян, я не знаю и не понимаю, что случилось, и это не личное мое непонимание и ограниченность, это — так есть. Бог понимает и знает, что Он делает, когда движет и сталкивает ледяные глыбы, движет землю и сотрясает ее, но мы не понимаем. Произошло погружение Атлантиды, хотя по человечьему разумению, она и могла не погружаться, и непонятно, почему она погрузилась. Бог понимает, не мы... Разумеется, я могу видеть и учитывать и ошибки, и заблуждения, но и при всех них той гибели, того погружения Атлантиды, смерти России могло не получиться, а оно получилось. Смерть непонятна, по крайней мере, для нас, остающихся по сю сторону смерти, живых, не умеющих подняться выше различия жизни и смерти. Россия спасена, раздалось в моем сердце перед большевистским переворотом в 1917 году как откровение Богоматери (во Владычной Ее иконе) и я верен и верю этому завету. Но в ответ на это исторически Россия погибла, значит, она спасается через гибель и смерть, воскресая, но воскресение нам непонятно, оно — чудо. Так толпятся в уме и сердце неисходные противоречия. Она поражена смертельно и навечно разорвана и ранена. Она исцелится? — благодатью Духа Св., но тоже чудом, новым созданием, а это сердце неисцельно ранено и болит. Конечно, на крайний случай, можно обойтись и без родины, когда есть Родина Церковь, но и от родины я не должен, не могу и не хочу никогда отказаться, и, значит, умираю всю оставшуюся жизнь, пока Господь не исцелит бесноватую Россию. Его воля Да совершится.

239

 

 

19.XII.1922 (1.I.1923).

Утро в море. Сегодня ночью на пароходе встречали новый год, гудели, стреляли...

Когда я оглядываюсь назад, на «Россию», я чувствую себя таким жалким ничтожеством, которое даже не замечая вымели случайно и выбросили в роль прихлебателя Зап. Европы, и такое обидное и горькое чувство бессилия. А вместе с тем чудесное спасение из пещеры львиной, — недаром мы отъехали 17 декабря в день Даниила пророка и Трех отроков. Под звуки празднования нового года я опять задумался над своей постоянной мыслью о соединении церквей, и снова стало страшно трудностей этого соединения. Разность стилей, — не даром за нее так упрямо держатся латиноненавистники! Ведь это горько, невыносимо объединившись жить по разным календарям, по разному времени праздновать св. Пасху и четыредесятницу. И в темных массах народа, в которых пробуждается теперь темная ревность о православии, изменение стиля и церк. календаря вызовет наибольший протест, как наиболее осязательное: наследие старой ненависти и отчуждения! И эти в сущности бытовые, обрядовые различия оказывались и могут еще оказаться сильнее догматического единения! Как трудно быть на грани двух эпох, на историческом рубеже, ни здесь, ни там. Но что делать? Когда я думал и набрасывал в Ялте свои Jaltica, я ни о чем не думал, кроме истины и самого вопроса, и то, что об этом придется говорить и свидетельствовать пред всем миром, показалось бы мне тогда нелепой и несбыточной сказкой. Но нет ничего тайного, что не становилось бы явным, и что говорится шепотом, возглашается на сонмищах. Сейчас меня ждут впечатления Цареграда и «восточных патриархов», надо себя проверять еще и еще новыми испытаниями.

 

 

22.XII.1922 (4.I.1923).

На рейде в Ковани.

Вот уже мы достигли таинственных вод Босфора и уже третий день стоим в карантине у входа в Царьград. Проза и скука карантина притупили первое впечатление, но оно было царственно и прекрасно. К вечеру по летнему морю в лунную ночь мы подошли к Босфору, в стене берега открылись ворота, и мы вступили в тихие воды, обрамленные мягкими берегами, скользя как по стеклу. Напор дум волновал мою душу, а глаз радовали эти

240

 

дивные берега. Здесь ключ Европейской и мировой истории, здесь Иустиниан, здесь Константин Великий, здесь: Иоанн Златоуст, Фотий, Византия и ее падение, здесь узел политических судеб мира, и доныне не распутанный, а еще сильнее затянутый! В ум вмещается такое богатство воспоминаний и такой напор чувств, теряется мысль. На рейде стояло несколько пароходов. Наш пароход, полный эмигрирующих евреев, печальных, карикатурных, но старозаветных и -симпатичных, тотчас вступил в сношения с другим пароходом, стоявшим на рейде из Румынии: он был полон евреев, переселявшихся в Палестину. У нас тоже оказался ревнитель этого дела, начался разговор на древне-еврейском языке, а затем многочисленный, хотя и не очень стройный хор с того парохода долго пел свои национальные песни, и с гаснущим днем тихо гасли слова песни. Господи, как все это поразительно: из большевистской Палестины в эту Палестину. И всюду они! А на следующий день к ним явились уже свои из Константинополя, затем еврейское общество прислало подарки (уделило и нам, — анекдот!), и здесь они — свои. Какая всепроницаемость, какая нерастворимость у этого народа: едут — старики и дети, зимой, в Америку и Палестину, уверенные в себе, не теряющиеся, шумные, смешные и трогательные. Избранный народ, вместе и отверженный, и sacer в двойном смысле слова.

Однако yам не долго пришлось погружаться в мистику и созерцание, на другой же день начался санитарный контроль и карантин. Самое прискорбное его последствие то, что может быть, нам придtтся провести здесь и день Рожд. Хр. или же приехать в самый его канун. Я с тревогой думаю, неужели Же это имеет прообразовательное значение и для будущей моей жизни, и я буду лишен возможности служить... Но Господь так был милостив ко мне во все дни живота моего, неужели я буду лишен того, что для меня жизнь? Настоящее рассматриваю как эпитимью, на меня налагаемую. Думаю, как юная душа Феди будет впитывать все впечатления, если Господь его сюда приведет.

 

 

23.XII.1922 (5.I.1923).

Ковани.

Стоим на карантине, томимся. Говорят, завтра выедем, если так, то Рожд. Хр. встретим на суше, в Константинополе. Иногда охватывает тревога пред многими трудностями, разочарованиями, мне предстоящими, но гоню это малодушное чувство как грех пе-

241

 

ред Богом. Думы мои, конечно, о родине. За что и почему она отвержена Богом и обречена на гниение и умирание? Грехи наши тяжелы, но не так, чтобы объяснить судьбы, единственные в Истории. Не повторю друзей Иова и с ним вместе стану прекословить Богу за родину! Такой судьбы и Россия не заслужила, она как будто агнец, несущий бремя грехов европейского мира, и она заклана и растлена. Здесь тайна: верою надо склониться и надеяться, но человеческому уму недоступно. Все исчадия адовы слетелись и душат Россию и [строчка неразборч.]... Господи.

 

 

24 декабря 1922.

Навечерие Р.Хр. Пароход Jeanne, Ковани.

Итак, день Р.Хр. встречаем в безбожной международной прозе пароходного карантина. Не удостоил Господь сладостной молитвы в этот день. Сегодняшний день ознаменован для меня тяжелым испытанием: утром в каюте поскользнулась и упала моя дорогая Неличка* и повредила себе ногу. В первое время казалось, что если не перелом, то вывих, бедная страшно страдала, и остро стала вся безвыходность положения и в карантине, когда требуется немедленная помощь, и в незнакомом мировом городе К-ле. И вся радость от предвкушения его созерцания погасла, и новое бремя жизни легло на усталые плечи. В середине дня Неличке стало легче, вывих отрицают, хотя положение и неясно. Господи, благослови завтрашний день, рожденный в Вифлееме, смилуйся над нами.

 

 

25 декабря 1922.

Рождество Христово. Ковани. Пароход Жанна.

Вот и великий наш праздник, но — увы, без богослужения, без церковной радости, на чужбине, на пароходе, в карантине и, главное, в тревоге за мою любимую, не говоря уже о безвестном будущем, о котором нет возможности даже думать. Она мучилась ночь и лежит, прикованная к постели. С вечера я чувствовал удивительную, единственную, сердцу слышную тишину Христовой ночи, когда Господь явил безмерность любви своей к миру, а ночью тосковал о Вар. Ив. и как будто слышал сердцем ее

_____________________________

* Елена Ивановна Токмакова жена о. Сергия, автор романа “Царевна Софья”, скончалась в 1945 году.

242

 

тоску. На пароходе день, серый и туманный, развертывается обычно.

Говорят, сегодня будем в К-ле, но мне не суждено будет увидеть его с моря. Что-то даст Господь при высадке! Господи, благослови!

 

 

26 декабря.

Собор Преcв. Богородицы. Jeanne. Политический карантин.

Вчера был полицейский контроль, мне было обещано, что я буду спущен сегодня в 10 ч. утра, но сегодня прошел весь день, а между тем пропуска прислано не было. Уезжали один за другим, за всеми были приезжающие, кому позаботиться, но мы оставались одни, холодные, голодные, сиротливые. И был такой час, что я несколько раз плакал, глядя на детей, и все будущее представлялось мне в безнадежном свете, тем более что лиры мои быстро тают. Это были часы испытаний веры, когда малодушие входило во все фибры души. Но затем полегчало и отошло. Появилась надежда на выгрузку хотя завтра. День сегодня непогожий, дождливый, Неличка в постели, не знаешь куда деться в этом огромном городе-пустыне. Помощь оказали опять евреи, их комитет будет нас и высаживать, одиноких и сирых, беззащитных. Здесь на каждом шагу видишь и убеждаешься, какие это мировые силы и какие провинциалы мы, русские, по сравнению с ними! Во всяком случае завтра надеемся спуститься на турецкую землю. Господи, благослови и облегчи путь детей и Нелички, да будет Твоя святая воля!

 

 

2 (15) января 1923 г.

День преподобного Серафима. Константинополь.

Целая вечность протекла за эти дни и, конечно, грудных и изнурительных впечатлений, чтобы не сказать разочарований. К-ля я еще не видал, из-за трудностей устроения, непрерывной беготни, сломанной ноги Нели и страшных дождей и грязи. Первые впечатления были тягостны: мы ездили по городу из места в место (с пресловутых подворий, где нас не приняли), добрым ангелом явились Н.А. Власенко и Ю.Н. Рентицкая*. Сразу же в душу полезли, как едкие туманы, впечатления от разлагающейся

_________________________

* Докторша, см. конец дневниковых записей.

243

 

эмиграции: нужды и нищеты, тоски и уныния, неизбежная, но печальная картина. Я, конечно, еще не в -состоянии в этом разобраться, но вижу и чувствую, как все тяжело и еще: как силен большевизм и здесь, и вообще за пределами России. Однако самое тяжелое и трудное ждало меня в области церковной, — острое и совершенно старомодное, миссионерское столкновение с католиками, которые тоже применяли здесь миссионерские приемы. Настроение и отношение к вопросу о соединении церквей арх. Анастасия и всего его клира ничем не отличается по существу от Антониевского, они ничего не пережили и ничему не научились, никакого духовного движения и никаких сил, а ожесточение и от бессилия, и от агрессивного образа действий здешних иезуитов. А я несчастный до такой степени чувствую свое безволие и бессилие перед этой стеной, что в глубине души уже думаю о капитуляции и сознаю лишь свою немощь. Боже, помоги, научи, укрепи... Я чувствую себя таким бездарным, бессильным и робким... А в то же время и самые вопросы приобретают трагический характер: я обязан верностью своей церкви: — неверный бессилен и не нужен, как снявший рясу поп, и плодить смуту и новый раскол в эту страшную минуту я не могу и не должен. А в то же время не могу и погасить загоревшийся во мне свет. Может дойти до того, что вопрос станет: или-или, а я этого-то и не хочу, не допускаю, не могу, я хочу: и-и. Но, м. б., это моя природная бесхарактерность и безволие, стремление сесть между двух стульев. Но я не могу иначе. Насколько легче было Вл. Соловьеву в сравнении со мною: он не был священник и не жил в это страшное, ответственное время. А я связан канонической дисциплиной, и вместе с велением совести. Господи, помоги мне, Матерь Божия, осени Своим покровом.

Материально Господь помог и мы устроены, но все здесь так мучительно трудно...

 

 

7 (20).I.1923.

Вот уже вторая неделя идет в К-ле, и та же смута и туча в душе. Я чувствую себя совершенно бессильным перед надвинувшимися вопросами. С одной стороны, каждый день и час приносит с собой новые черты крушения православия вместе с Россией и совершенную неподвижность здесь пребывающих, а тем более местных этнографических церквей. Все они равнодушны

244

 

взаимно и слабы, так что, в сущности, речь может идти только о соблюдении привычных отношений, а не о поддержке, и русская церковь влачит жалкое существование беженства. А с другой натиск воинствующего католицизма, уверенного, умного, сильного, победа которого также неотразима, как дреднотов над ручными триремами. Остров православия смывается, и всякая попытка его оградить только свидетельствует никчемность. Национальная церковь держится не православием, но некультурностью, косностью и национализмом. В России был натиск лишь советского, живоцерковного насилия, а здесь лютого, разлагающего бессилия. Я чувствую себя парализованным во всех своих действиях и начинаниях. Я здесь нужен и за меня хватаются как за авторитет, а я ношу в душе бурю неутешную. Господь оставил меня изведать всю мою слабость и несостоятельность. И в то же время слезное зрелище здешнего беженства: какие овцы рассеянные без пастыря, какая скорбь и какая беспросветность! Я уже теперь по ночам просыпаюсь от боли за родину и о родине, за семью, за церковь. Это какая-то тоска последних дней! А между, тем нужно находить себя, нужно устраиваться к новой жизни. О том, чтобы выступить здесь вслух со своими идеями диалогов «У стен Херc.[онеса]» не может быть и речи: это — не литература, но ответственное действие. И однако путь один перед Богом и перед людьми: поставить честно и прямо вопрос о соединении церквей и условиях этого соединения. Но когда я реально соприкасаюсь с православием, то видишь такую толщу косности и предубеждений, что является совершенно отчетливое сознание своей утопичности и безнадежности. Или оставить мертвых погребать своих мертвецов или преступно плодить новый раскол и смуту, когда церковь изнемогает. Нельзя бездействовать, нельзя и действовать, и эта έποχή порою дает какое-то чувство смертной безысходности. Снова повторяю и сознаю, что я не могу жить в разрыве с родной церковью и вне ее, и вместе с тем, перерос ли я ее или не дорос, но кризис ее и во мне совершился и меня обессилил. Боже, помоги мне, не ведаю пути... и как противоестественна, смертна жизнь эмиграций, как безрадостна. Когда думаешь, что это на годы, м. б., до конца, то просто теряешься. Или это первое время? Только за детей, им там, там... дома — ведь одна смерть.

245

 

9 (22).I.1923*

Вчера я имел счастье посетить Св. Софию, Бог явил мне эту милость не умереть, не увидев Св. Софии, и благодарю Бога моего. Я испытал такое неземное блаженство, в котором потонули как незначащие, все мои скорби и туги, прошлые и будущие. Душе открылось нечто абсолютное, непререкаемое и очевидное. Из всех виденных мною дивных храмов, из которых самое чарующее впечатление оставили на меня св. Марк и Notre-Dame, это есть храм, dег Dom в абсолютном и непререкаемом смысле, храм вселенский. Это непередаваемая на человеческом языке легкость, ясность, простота и дивная гармония, при которой совершенно исчезает тяжесть, тяжесть купола и стен, это море света, льющегося сверху и владеющего всем этим пространством, замкнутым и свободным («Возведи очи твои, Сионе, и виждь, яко прийдоша к тебе от запада, севера и моря и от востока чада твоя»), эта грация мраморного кружева и красота колонн, эта царственность не роскошь, но именно царственность золотых стен и дивного орнамента — пленяет, покоряет, умиляет, убеждает... Исчезает ограниченность и тяжесть маленького страждущего я, нет его, душа растекается по этим сводам и сама сливается с ними, становится миром, я — в мире и мир во мне. И это чувство растаявшей глыбы на сердце, это ощущение крылатости, как птица в синеве неба, дает не счастье, не радость — но блаженство, — какого-то окончательного ведения, всего во всем и всего в себе, — всякого всячества, мира в единстве. Это, действительно, София, актуальное единство мира в Логосе, связь всего со всем, мир божественных идей, κόσμος νοητός. Это Платон окрещенный эллинским гением Византии, это его мир, его горняя область, куда возносятся души к созерцанию идей. Языческая София Платона смотрится и постигает себя в Христианской Софии, Премудрости Божией, и поистине храм св. Софии есть художественное, следовательно наглядное доказательство и оказательство явления св. Софии, софийности мира и космичности Софии. Это не небо и не земля, свет небесный над землею это не бог и не человек, но сама божественность, божественный покров над миром. Как понятно стало чувство наших предков в этом храме, как правы они были говоря, что не ведали они, где находятся, на

___________________________

* Размышления о храме св. Софии были опубликованы в Русской Мысли за 1924 г. (оттуда перепечатаны в книге “Автобиографические Заметки”, в изд. YMCA-PRESS, Париж 1946 г.,) с рядом изменений как литературного порядка так и богословского (Римская тема уже изжита).

246

 

небе или на земле: они и на самом деле были ни на небе и ни на земле, но между, в св. Софии: это μεταζύ было философским провидением Платона. Св. София есть последнее и молчаливое откровение греческого гения о св. Софии, жест векам, которого уже не смогли и до конца не умели осознать и выразить богословски гаснущие византийцы, и однако она жила как высшее откровение в душах их, зарожденная в эллинстве и явившая себя в христианстве. И здесь, в Софии, для Софии, в связи и по поводу Софии зазвучала божественная софийная симфония православного богослужения...

И здесь с повой силой, убедительностью, самоочевидностью понимаешь неведомый ему самому смысл слов св. Иустина Философа о том, что Сократ и Платон были христиане до Христа, и Платон есть пророк Божий о Софии в язычестве. Мне никогда не приходилось слыхать или думать, что св. София есть платоновское царство идей в камне, восставшая над хаосом небытия и его победившая идея, актуальное все, все как единое, всеединство. Оно явлено и показано миру. Боже, как свято, как дивно, как неоцененно все это доказательство...

Входишь... И отовсюду, сверху и снизу, со всех сторон душу наполняет это чувство пространства и свободы, безмерности и ограниченности не борьбы границы — πέρας — с безмерностью άπειρον но светлого радостного согласия — тайна св. Софии... Останавливаешься до купола: он впереди. Со стен звучит тихо и гармонично это золото, оттененное дивным и благородным орнаментом. Разве могут быть не золотыми, не сверкающими нетленным, нержавеющим золотом стены Храма? Разве могут быть не золотыми стены и здания небесного Иерусалима, спустившегося на землю? Это само собой разумеется и здесь это показано. Перед глазами эти колонны справа и слева, вдали высится алтарь, а свод зовет к себе, под себя, пережить его небесность, и входишь, становишься под ним, в самой его середине, он тихо и властно объемлет душу и входит в нее... Запрокидываешь голову насколько можешь, чтобы глотнуть этот свод полной грудью, напиться его и раствориться в нем, и душа уплывает в его безмерности, теряется чувство тяжести, телесности, летишь, летишь, как птица. Но снова опускаешь голову и снова изумленно смотришь на высящийся алтарь, на боковые колоннады, на колонны хоров с их кружевом мрамора, с непрекращающимся звучанием золота стен, и снова улетаешь к своду... О, я знаю, я не раз в жизни испытал это чувство блаженства, перед великими создателями искусства,

247

 

боговдохновенными творениями, и каждый раз это было свое, неповторяющееся — тоже блаженство, но всегда различное и индивидуальное. И здесь, после рабства, рабства самым суетным и презренным стихиям мира, эта свобода в Софии, этот полет в лазури. Приближаешься к алтарю, опустевшему и лишенному своего престола. Здесь мысль невольно несется к прошлому: как здесь все было, если ограбленный скелет храма так дивен... Что было здесь, когда Патриарх и Царь со всем клиром и синклитом, в златых одеждах, в золоте небесного Иерусалима священнодействовали в этом алтаре, и храм наполнен молящихся, и курился фимиам: когда была полнота живой Софии, а не омертвевшее тело ее. Какой был замысел богослужения в этом храме... Не было на земле подобного по красоте софийности богослужения. А ныне... ныне храм Бога, но не христианского, отнят у Христа и отдан Лжепророку. Но и ныне здесь молятся и молятся достойно, достойнее тех, кому принадлежит храм... Бог сдвинул светильник и отдал храм чужому народу. Они молились. Как прекрасна, благообразна, чинна была эта молитва, как красивы были они сами, мерно и благоговейно то склонявшиеся, то поднимавшиеся в молитве, как благородно звучали их восточные напевы в молитвословии. Они, пленив Храм, обарабили его, дали ему свое лицо, свою душу. Конечно, они не заметили, не знают св. Софии, ограничили ее до мечети, но они явились и являются благоговейными «местоблюстителями». И их молитва, их благочестие производят чарующее, успокаивающее душу впечатление: «из уст младенец и ссущих совершил еси хвалу». Они младенцы и ссущие. Храм отнят от недостойных и до времени вверен местоблюстителям. И невольно подумалось: они достойнее нас, тех, которые недавно еще собирались «водрузить крест на св. Софии», что бы безобразничать там безвкусием и рабством своим... Но София этого не попустила, отвергла непрошенных, и осталась у прежних детей. И да будет...

София есть Храм, вселенский, абсолютный храм вселенского человечества и вселенской Церкви, имеющий для христианского мира в его истории значение аналогичное Иерусалимскому Храму, интегральное значение. Иерусалимский храм принадлежит Ветхому Завету, началу истории, посему он должен был упраздниться, Храм Новозаветный принадлежит вселенскому будущему Церкви, а сейчас пока нет вселенской Церкви в ее исторической силе и славе, после раскола церковного, после Фосия и Веттулария отнят у христиан и отдан местоблюстителям. И снова: какая слепота какая детскость у нас, когда мы считаем себя,

248

 

Россию Николая II и Распутина, св. Синода, Плеве и Победоносцева, достойной и готовой воздвигать крест на Софии: говорят, приготовили даже в Питере, с какого-то приходского храма, крест на Храм... думали как Магомет окровавленными сапожищами вступить в Софию и наложить и в ней на стене свою лапу, синодальным хором пленить эти стены. Но в гневе воззре Господь, и посмеяся нам... И правы пути Твои, Господи! Но — или София есть археология, памятник прошлого, музейная ценность, — но против этого говорит... она сама: пусть судит и свидетельствует об этом имеющий очи видеть и уши слышать, — здесь носится Дух Божий, благодать Божия, зов Божий, веление Божие, непреложность обетования, София живет божественной, бессмертной жизнью, София есть потрясающий факт для сознания и современного и всех времен христианства; или София — символ, пророчество, знамение. У старообрядцев есть мудрое, как вижу теперь, поверье, что София будет восстановлена в конце мира. Если освободить эту мысль от эсхатологического испуга, ее окрашивающего, то это значит, что София осуществится, станет возможной лишь в полноте христианства, в конце истории, когда явлен будет ее самый зрелый и последний плод, когда явится Белый Царь, и ему, а не политическому «всеславянскому царю» откроет свои врата Царьград, и он воздвигнет Св. Софию, а освятит ее не распутинский ставленник, но вселенский патриарх, папа Римский*. И посему история не кончена... Мы еще в «средних веках» в смысле варварства и идем к новому средневековью в смысле вдохновения Истории — впереди, хотя мы уже видим и чувствуем ее конец, к чему она идет, но история внутренно не окончена, она на полном ходу, и прочь туман и испуг, навеянный тяжелым часом истории, внемлите гласу Св. Софии, ее пророчеству, она не в прошлом, но в будущем, она зов векам и пророчество, история окончится внутренно в Царьграде и лишь тогда станет возможно, без испуга и не от утомления говорить об «эпилоге истории», Соловьев рано об этом заговорил... Есть история, история внутренно не закончилась, пока нет в мире христианской св. Софии, пока она не стала хотя на мгновенье победным фактом истории, вот что говорила мне св. София.

Разумеется, обыденное «православное» сознание считает, что время Софии в прошлом, когда был православный царь и патриарх в Царьграде. Но это до очевидности не так: то была Византия, оп-

_________________________

* В журнальной публикации: “не вселенский патриарх, но в сознании своем иерарх вселенский”.

249

 

ределенная, местная и по отношению ко всему остальному миру насильственно тираническая, как и по отношению к местной, вообразившей себя вселенской церкви. Но св. София, хотя и создана Византией, точнее всем эллинством, но возвышается над византинизмом, есть его отрицание. Как возможна оказалась св. София в Византии? Как могла она иметь своим строителем Юстиниана, так уже отразившем на себе черты византийца? Это — загадка, нет, это тайна. Или это значит, как всего естественнее думать, что София адекватно выражает Византию, но тогда она должна была бы погибнуть с нею, а она живет, так же как живет Платон, хотя нет уже эллинов (а есть лишь этнографические их сродники)? И разве Византия, это зрелище церковных разбоев и насилий над Церковью, а вместе и непрестанного надмения поместной церкви, может быть признаком достойной Софии? Конечно, только гений эллинства, живший в византийстве, мог родить одинаково — богословие вселенских Соборов и св. Софию, и вне эллинства нигде — менее всего в Риме, также не знавшем и не понимавшем себя, своей собственной природы, и служение Вселенского Первосвященника смешавшего с земным владычеством, было бы это возможно. В этом свидетельство непререкаемое самобытности восточной церкви, от Византии преданной России, она не может и не должна быть утеряна и под водительством вселенского первосвященника, — непониманием и небрежением этой истины питалось и питается разделение церквей, ее восстановлением — и только им одним — может быть оно преодолено (иначе попытки унии будут иметь такую же судьбу, как и доселе). И об этом свидетельствует св. София. Невольно мысль несется в наши русские, домашние, семейные храмы, полные такого тепла и уюта. И тот же небесный купол над ними, но этот купол над «домашней церковью», небо в клети, в доме... Это тоже купол небесный, но не тот свод над всей вселенной, о котором говорит св. София, он есть его prius, ему предшествует и во времени, и в истории, его предполагает. Это интимность, — первохристианство, катакомба, монастырь, домашняя церковь, но это не мировая история, не Человечество Конта-Вл. Соловьева, а св. София есть это Человечество...

И медленно переходишь из места в место, из точки в точку, причем все в новых переливах, в новых перспективах открывается этот свод небесный; время остановилось, а между тем зовут, надо уходить. А там молятся, поют, припадают, кланяются мусульмане на месте святе, ныне опустелом, у св. Престола... Как благородно, как величественно лицо молящегося турка, как красивы

250

 

движения... Нет, сейчас рано освобождать и воздвигать крест над св. Софией, когда снимаются кресты с наших домашних русских храмов, пусть пока там благочестиво молятся местоблюстители; своими щитами с арабскими молитвами заградившие наши священные изображения. Боже, до чего таинственна история [неразб.] человека...

 

*   *   *

Русские славянофилы всегда относили пророчество о Византии к русскому православному царю, всеславянскому (Тютчев). Но этого мало для Софии. Что для космоса Россия? — провинция. — Славянство? этнографическая группа. Но София всенародна, она не национальная, местная, но вселенская церковь, все народы призывавшая под свой купол. А ее хотят сделать поместною, народною, приходскою церковью, ее, кафедрал мира... А вместе с тем заветы царства отданы востоку, восточной церкви, Византии и России. Но как София была создана, когда не было еще разделения церквей, так и возвращена христианскому миру лишь когда его не будет: как этого не понимали наши славянофилы, что нельзя церковной провинции иметь храмом Софию. Единственная церковь должна породить единого Белого Царя, но этот царь есть историческое задание и мечтание востока, которое трагически не удавалось до сих пор, и под развалинами царства рассыпалась и церковь, за вторым Римом рушится Третий, но воскресает новый Рим, который в едином древнем Риме получил свои бармы, а Москва только промежуточная точка в пути...

 

 

10 (23).I.1923.

Опять испытание для моей смертной воли: молодая женщина, католичка, никогда не знавшая католической веры, но жившая всегда с русскими, хочет присоединиться к православию, исповедаться и причаститься. И я опять перед той же трудностью, которая год назад стала передо мною, когда я присоединял Е. К. Ракитину (в том же смысле). Вспоминая тогдашнее свое состояние, я вижу, как я далеко за это время продвинулся к католичеству. Я спрашиваю себя: не лгу ли я пред Богом, «присоединяя» ее, ибо присоединение в обычном понимании означает отречение от высшей церк. власти, которую тайно и я признаю? Разумеется, она не понимает, что делает, для нее присоединение будет прео-

251

 

бражение, потому что она присоединится к таинствам, но я при этом чувствую свой паралич все яснее. Как было бы легко, ясно и радостно, если бы я мог искренне ниспровергать ересь латинства и присоединять к единой истинной церкви. А между тем теперь у меня сознание, что я от полноты церковной увожу ее в ущербное состояние, в провинцию. Изнемогаю от бессилия... Что будет со мною, если жизнь будет ставить предо мною эти же вопросы все в новой и более острой форме? Господи, Ты помоги, укажи, научи... Я не знаю, не могу...

В день Богоявления зашел, наконец, разговор об этом у арх. Анастасия: он, конечно, заволновался, хотя я говорил только о желательности соединения церквей, но не о догматах... Кругом меня, в церковных кругах, среди духовенства и «мирян» все остается неподвижно, косно, они ничего не нажили и не перечувствовали. Но гораздо хуже, что то же самое и в католических кругах, и здесь поместное заслоняет вселенское, иезуитский фанатизм здесь в Константинополе неразборчив в средствах, создалась атмосфера тяжелая. И я чувствую, что я ударяюсь о каменную стену равнодушия, непонимания и оголтелости (м. Антоний). А в то же время я среди них авторитет, за мною ухаживают, со мною носятся, а я... ношу в сердце измену: как будут меня поносить, как будут опечалены, когда это раскроется... Я не имею покоя даже среди богослужения. Ко мне ходит о. Глеб В*., католик. С одной стороны, я ему не верю, инстинктивно сжимаюсь перед ним, как перед змеей, чувствуется какая-то лживость, задняя мысль, лукавство, «иезуитизм» во всей его повадке, а в то же время в церковном сознании я с ним, я к нему ближе, чем ко всем нашим (кроме далекого и — увы! — для меня теперь немого о. Павла**), я вслушиваюсь в его речи, выспрашиваю его с тайным сочувствием. Вероятно, он и сам не подозревает, насколько я к нему близок, хотя, конечно, поражен (и, наверно, отписывает кому следует) переменой, во мне происшедшей с 1917 г., когда мы виделись. В сущности, мы единомышленники, но боюсь, не одинок ли и не так же ли бессилен и он в своей церкви, как и я в своей. Мы оба вывихнуты, он в католичество, в которое теперь и обращает (увы! он может го, чего я уже не могу!), а я в схизму, которой уже не разделяю. Оба мы — уроды, опередившие свое время.

_________________________

* Отец Глеб Верховской, вероятно из окружения католического экзарха Феёдорова.

** Флоренский (1882-1943(?), известный ученый и богослов, самый близкий друг о. Сергия Булгакова.

252

 

Слышал за это время рассказы о творившемся в Карловацком соборе, об его атмосфере: даже я не думал что это так тяжело, так страшно, так безнадежно. Там и не интересовались делами церковными, митр. Антоний* с обычным цинизмом заявлял: «кто теперь интересуется религией: два архиерея, 4 священника, да 6 мирян, [неразборч.], правой или левой партии они служат» все было поглощено политиканством, — ищут нового барина, устроиться по-старому... И это в такое время, когда поля побелели от жатвы... При полной свободе, единственное место русской церкви, они ничего другого не нашли, кроме обычных банальных миссионерских резолюций. А затем и этот собор был отвергнут патриархом, и наступила смута. В России церковь погибает от советского гнета, а здесь от внутреннего бессилия. И разве возможно, разве мыслимо при этом противодействовать католической пропаганде? Это то же, что сравнивать дреднот с триремой. И нечего отгораживаться благочестивым жестом о силе Божьей, в немощах совершающейся, для оправдания слабости и равнодушия... Боже, укажи путь, научи!

 

11 (24).I.1923.

Получил письма: пишут из Белграда, из Праги и Софии, и везде одно: как нужен мой приезд для блага церкви, какие надежды на меня возлагаются... Если бы знали, что у меня на душе... Но что же? или я обманщик, который обманывает всех и вся, или же на самом деле посылает меня Бог для важного и нужного дела и для него спас меня из пасти львиной? Здесь православие уже есть нечто иное, чем было, до известной степени и есть в России: не общий и основной факт жизни, как бы сам собою разумеющийся для всех, и внутренних и внешних, но принадлежность общины в изгнании, национальная церковь: кроме католичества здесь только и есть ведь национальные церкви. Этим становится по-новому и дорого, и жизненно православие, но этим оно и развенчивается, низводится в этнографию. Этнографическими по-видимому, являются здесь и остальные местные православные церкви, безучастно, а то и враждебно относящиеся друг к Другу. И в этой жизненной переоценке православия как русской веры не в России, великой, необъятной и практически безгра-

__________________

* Митрополит Антоний Храповицкий, б. Киевский, один из трех кандидатов на Патриарший престол. В эмиграции возглавлял т. н. Зарубежную часть Церкви до своей смерти в 1936 г.

253

 

ничной, но в рассеянии, в изгнании. Только одна национальная вера была в то же время и вселенской у народа рассеяния, но ведь это и был избранный народ, и ему были даны все обетования. И его рассеяние было особое, как и его нерастворимость. Но теперь это умаление православия до уровня национальной веры испытывается как унижение и умаление: как какие-нибудь копты, марониты, армяне, караимы... С этим умалением не может мириться ни русское сердце, ни русское церковное сознание. Или у русской церкви должен быть свой особый мессианизм, как и у русского народа, или она отжила, потому что влачить национальное, этнографическое существование она не может. Вселенское чувство должно быть удовлетворено. Вот почему меня заранее раздражают эти обратившиеся в православие чехи, уже запросившие себе автокефалию, — эти националисты-мещане, которые продали свою веру за чечевичную похлебку церковного национализма, и то же чувство внушают все эти микроскопические национальные церкви с их мегаломанией вместо вселенскости. Православие есть, несомненно, интегральная основа русской народности, теперь и здесь более чем где-либо и когда-либо, и вместе с тем русская душа совершенно неспособна к мелкому, этнографическому национализму: для этого она и слишком избалована величием своей истории, грандиозностью своего национально-исторического процесса, который тем самым практически принимался и за вселенский, и слишком рыхла и не оформлена, и слишком богата. Для своего национального чувства русскому нужно вселенское ядро, — это аксиома, а без этого он быстро утеряет и последний вкус к церковности, то есть подвернется самой существенной, внутренней денационализации (а я скажу: пусть лучше так, чем этнографическое православие чешского или даже греческого образца). Итак, рассуждая чисто отвлеченно: то, что содействует поднятию кафоличности в русской вере, в русском православии, то содействует и духовному сохранению русской народности. Таковым, в известном смысле является воссоединение с католичеством, сверхнародным и всенародным. Спрашивается поэтому, не угрожает ли католичество, как это до сих пор всегда и несомненно угрожало в образе полонизма, германства, русской народности? Как патриоты несомненно правы были и св. Александр Невский, и св. Ермоген, отрицавшие поползновения ливонства и польщизны (хотя этого национального оправдания нельзя уже приписать св. Ионе и др. русским епископам, отвергшим флорентийскую унию). Итак, содействует ли уния с католичеством интеграции русского духа, сохранению русского народа, по крайней

254

 

мере заграницей? Разумеется, с религиозной точки зрения ложна даже самая постановка этого вопроса, как и всякий религиозный утилитаризм, но в плоскости культурной, исторической, так сказать, вторичной, он вполне уместен. И несомненно, что уния означала бы внутренний напор латинства на православие, просто в силу его внутреннего и внешнего превосходства и культурности. Но ведь этот напор контрабандно был уже сыздавна, и ему конкурирует напор протестантский (арх. Анастасий, столь непримиримый к католикам, соизволяет на обучение приближенных, даже клирика в амер. рел. инст.). В конце концов, или нашему богословию придется снова проходить школу, это даже неизбежно, но вместе с тем, в конце концов, безопасно: настолько я верю и в глубину, и в богатство, и в даровитость русской натуры, ей всегда не хватало школы, оформления, того, чего хотел Петр Великий и нужен религиозный великий Петр, т. е. просто Петр, наместник Христов. Но для русской души нужна опора, гранитные грани: она расплескалась, разболталась. Одним словом, сейчас соединение церквей, уния с Римом патриотична, нужна для избавления России от хаоса, для спасения России. И здесь снова невольно возникает великий и роковой вопрос: подавляет ли католичество национальности или их сохраняет? Здесь, конечно, следует различить возможные компликации в самом католичестве: Польша, несомненно, пользовалась католичеством для своих целей, а католичество Полыни и окатоличение России через Польшу означало и означает и ополячение России, православие есть барьер для полонизма. Подобным же образом неизбежно денационализируется каждый отдельный русский, попадающий («совращаемый») в католичество, просто потому, что он остается лишен своей национально-церковной среды. Но в Галиции уния, то есть, католичество, восточный обряд, несомненно сохраняло малороссов от поглощения Польшей. Итак, речь идет прежде всего о том, является ли присоединяющееся церковное общество достаточно обширным, чтобы вести свою собственную национально-культурную жизнь? Отсюда следует, что обширное, массовое, групповое присоединение не сопровождается опасностью денационализации, напротив, для нее может предохранить (sic!). И отсюда как будто следует, что уния с Римом,' при отчаянном положении церкви в России, при рассеянии русской эмиграции, является патриотическим актом самосохранения, как и сохранения обряда от вольностей и искажений, а церкви от окончательного распыления, анархии, автокефализации...

255

 

Все это так, но, говорят, дух католичества, т. е. латинства, так тлетворен и чужд, что он разложит, отравит ядро нашего национального духа. That is the question — семь раз примерь один раз отрежь. Я этого не вижу, м. б. по ограниченности своей.

 

 

14 (27).I.1923

Сегодня благословенный день — 25-летие нашего брака, серебряная свадьба! Немею в благодарности перед милостью Божией! Какое благословение Божие на мою всю жизнь было действеннее и очевиднее нежели то, что Бог свел меня и дал мне ангела-хранителя, подругу жизни, которой я никогда не стоил и которая всегда была для меня верной опорой. Поистине браки делаются в небесах, и наша встреча с разных сторон мира — я из Ливен, она из Крыма — сама была чудом. Когда я вспоминаю тот блаженный вечер 25 лет назад в милом и родном Олеизе, то вижу, какими глупыми и наивными мы тогда были, какой дальний путь жизни нам предстоял. А на этом пути и Ивашечка, и священство, и радость, и горе. И теперь, на чужбине, мы оба вместе, Господь сохраняет ее чистую душу и жизнь. Нет с нами Феди, и далеко все близкие родные, а многих уже нет в живых. Как воздух, как свет, как солнце, такова в жизни моей Неличка. Господи, благодарю тебя, сохрани и продли нашу жизнь. По человеческому разумению, кажется, вся жизнь моя сложилась бы по-иному, если бы мы не встретились или же не сошлись тогда. Я лишился бы опоры, счастья и чистоты и погрузился бы в без- характерную хандру, а, может быть и спился бы. Но перед нами стоит трудная и нами неразрешенная задача жизни: воспитание детей, в котором мы пока явились несостоятельны в это трудное время. Конечно, я совершил грех, согласился на Олеиз, и чрез это освободил свою семью и себя, но мог ли я поступить иначе? И теперь, несмотря на старость, на то, что горения пола давно уже по милости Божией прекратились, оба мы юны душой и свежи и идем навстречу новым, м. б., последним испытаниям, передо мной страшный и трагический вопрос о последнем церковном самоопределении, пред нею быть со мною, меня сдерживать (однако не удерживая). Когда обозреваю глазом нашу 25-летнюю жизнь, вся она есть постепенное просветление и спадение повязок с глаз... Первые годы 1898-1900 заграница и упоение счастьем, однако, с угрозой грозной болезни (туберкулеза), 19011906 г. счастливые годы Киева, с рождением двух сыновей,

256

 

но с начинающимся изломом жизни в революции. С 1906-1909 г. я окончательно вернулся в церковь. Жизнь в Москве переходная до 1909 г., когда раздался гром с неба: кончина Ивашечки*, и с нею переворот всей жизни... Молодость, без знания горя, окончилась, кое-что было бесповоротно сломано, сердце было ранено, казалось, навсегда и непоправимо, но вместе с тем в нем зародилась новая жизнь, которая созрела в волю к священству. Так шло до войны и революции, которая, наконец, помогла моему священству. Затем большевизм и испытания: потеря Феди, обнищание, опасности, приходская жизнь и изгнание: ряд ступеней, по которым Господь нас возводит к уразумению воли Своей... Лишь бы дал Господь силу и мудрость воспитания детей и указал мне правый путь церковный!...

 

 

16 (29).I.1923.

Вчера я служил с архиепископом в греческой церкви Панагии (Введение во храм на Пере). Прежде всего внешнее впечатление: большой храм с колоннами и отгороженным какими-то стеклянными стенками (как кассы в магазинах) пространством пред алтарем, масса электричества (тоже вроде иллюзиона), икон мало и плохие, даже на иконостасе грубая и безвкусная позолота, но в общем самый храм производит скорее благоприятное впечатление своими размерами, и он был переполнен. Когда мы пришли, царские врата были открыты еще от ранней литургии (здесь и боковые приделы имеют одни общие царские врата). Катапетасма вроде тяжелого щита, не доходящего до земли, была отодвинута. Говорят, что обычно царские врата представляют собою большую дорогу, по которой все, даже не исключая женщин, шляются к алтарю. Мы, конечно, заперли. Самый престол удлиненный, на католический манер (говорят, что обычно на востоке алтарь бывает и совсем у стены — явный знак древности этого обычая), под киворием на столбах, с занавесами, окружен приступкою. На нем крест, что-то вроде двух рипид и свечи, большая дарохранительница. Крестов у них своих на престоле нет, были наши. Антиминс без илитона, часто бывает и без мощей. Жертвенник также под навесом и с занавескою, справа и слева, общий для двух престолов. Толпится беспорядочно народ, хотя, видимо, стесняются и на нас смотрят наивными, дикарскими глазами, светские

____________________

* Средний сын С. Н. Булгакова Иван, умер в Крыму от нефрита, 4 лет.

257

 

и попы в характерных камилавках и с косицами пучком. Стали облачаться. Не сразу определил, где я нахожусь. И лишь позднее я понял, что это был боковой алтарь, а стол, около которого мы раздевались, был св. престол. Я был в совершенном ужасе, когда рассмотрел: на престоле было навалено: какой-то чемодан, две рясы, нашими клириками, быстро подчинившимся общим нравам, складывались ризы. У другого придела на престоле были навалены какие-то богослужебные книги и опершись в фривольной позе стоял служивший священник, и нам протягивали — на запивку после причастия — по рюмке красного вина. Относительно главного престола сдерживались, только было по бокам положено несколько книг. Это был такой ужас, что и сейчас с тяжелым отвращением вспоминаю про этот базар в алтаре, и это благолепие, совершенно исключительное. Вчера мне рассказывали, что люди, приходившие в греческий храм на Страстной к Страстям, со слезами уходили, не вынеся безобразия в храме. Говорят, что это — турецкое иго. Но разве турки сами так молятся и ведут себя внешне и внутренне в храмах? Это внутренне одичание, утрата благоговения к святейшему, к алтарю и престолу, не может быть объяснено игом. Им может быть еще с натяжкой объяснено невероятное безвкусие и отсутствие своего (оказывается, нет своих риз и парчи, все из России, нет иконных лавок и под., и это при богатстве, при торгашестве), но им не может быть объяснено это отношение к храму, даже не языческое, даже не [неразборч.], а какое-то этнографическое, фольклорное. Для греков вера стала национальной феской, и понятна слепая, тупая ненависть к католичеству (мне рассказывали, что на какое-то их торжество с патриархом приглашаются представители всех вер, даже раввины, кроме католиков). Вот от этого-то отрыва от вселенской церкви они и стали такими, так выродилось великое и величественное православие! Это так ясно, как простая гамма! Как бы то ни было, но даже при русском служении с архиепископом я ушел совершенно неудовлетворенный, и должен сказать прямо, что я не могу и даже не должен служить с греками. Это не нравы, это — разная вера, это богослужебная ересь (как справедливо заметил о. Леонид К.). Ведь если говорят, что дух православия в богослужении, что именно этот дух соединяет и отличает нас от инославных, то какое же единство духа, молитвы, тайнодействия соединяет нас с греками? Повторяю, это — другая вера, это национальный обряд греков, который имеет величайшую национальную стойкость (характерно, что у греков так стойко держатся их разные обычаи), но духовное содержание выпарилось.

258

 

У них и монастырей здесь нет, кроме Афона. Правда, там есть подвижники, и держится знаменитый афонский устав, но и там тот же национализм (не пускают теперь старейшего первоиерарха русской церкви митр. Антония, куда идти дальше!). Одним словом, несмотря на то, что служба была наша, впечатление от вчерашнего дня было потрясающее. И это новый, неожиданный и неотразимый аргумент в пользу того, что для мирового православия жизненную необходимость составляем разделение церквей, и византийская церковь действительно изнемогла и иссохла за грех отпадения от вселенской церкви! Подобный же варварский характер, немножко лучше, немножко хуже, имеют и балканские церкви: сербская и болгарская. Неудивительно, что здесь, как и в греческой (а говорят, что Константинопольская церковь стоит еще выше афинской) на нет сошла исповедь. Если у нас духовничество есть самая слабая сторона, то что же здесь! Поэтому фактически исповедь иногда выходит из употребления (в Сербии!). Я пока еще ничего не знаю, но я и не мог предполагать, что на востоке дело стоит так плохо. И этот-то обскурантизм составлял и составляет главный оплот «православия», за что восхваляют греков (как я прав оказался в «У стен Херсонеса») и главное препятствие к соединению церквей. Вероятно, так было это и при Марке Ефесском!

............................................................

 

 

31.I (13.II).1923.

Боль о происшедшем с М*** упала и затихла сама собой, — от лености духовной и силой низости Карамазовской, и я перестал спорить с Богом, и ко мне вернулся дар Его — служить Ему и молиться Ему. Но Феди нет, и нет никаких вестей. Пароходы еще не пришли, и есть возможность надеяться. По ночам болит и рвется душа, в дневной суете затихает. Предаю себя и его на волю Божию. Ведь человеческим, разумом действительно не решить, что для него нужнее, быть с нами или оставаться. — ведь мы не знаем, что будет завтра, и вся обстановка такая вулканическая в Европе, что мы и не воображали этого, из нее выезжая. И русская скорбь так неутолима и неизбывна здесь, как мы тоже не воображали. Разумеется, мы по-прежнему желаем и ждем его сюда, п. ч. слишком ясно то неутешительное, что ждет его там, без нас будет еще хуже, чем в Ялте. Молим Господа, да вернет он нам чудесно возвращенного уже им мальчика. Внешне моя жизнь, благодарение Богу, устраивается. Зовут в Прагу, зо-

259

 

вут и в другие места (Берлин, Париж, Вену). Особенно ценишь это, когда видишь, как бьются и мучаются другие. Но, конечно, основной тон жизни — это на беженском положении, везде из милости других, только терпимы. Однако это состояние диаспоры, я и сейчас это вижу, для нас нужно и спасительно.

Католическая драма в моей душе столь же безысходна, хотя и нет такого мрака в ней, какой был самые первые дни. Я набрался духа — сообщить арх. Анастасию* свои теперешние взгляды и настроения (хотя, разумеется, в очень смягченном виде, однако сколько мог по совести, а не по малодушию) и через это я сильнее еще почувствовал всю неподвижность и злобную непримиримость в нем (да и во всем епископате, без исключений, не все так [неразборч.] как м. Антоний, но это лишь дело темперамента и характера, а не мировоззрения). Во всяком случае, у меня нет того камня на душе, который был сначала, — утаивания чего- то, обмана. А между тем здесь междувероисповедный вопрос принял безнадежный характер грызни и подсиживания. Разумеется, вся сила и преимущество в борьбе литературной на стороне католиков, хотя они (включая Тышкевича**, Голь) не выходят за предел т.наз. коренного католицизма, но это никогда не имело решающей силы. К сожалению, образ действий здешних католиков в уловлении душ помощью стипендий и виз подаст большой повод к тому, чтобы говорить об «иезуитских» приемах и об этом здесь все говорят без различия оттенков. Я многое нахожу сказать в их защиту и оправдание и, разумеется, не испытываю никакой горечи при этих «совращениях» от распущенного нигилизма в католичество. Но непосредственному впечатлению, которому здесь и надо доверять, это претит, противно. И слушая рассказы о новых и новых случаях «душехватства», спрашиваешь себя об этой ревности: что же действительно представляет собой реальное, живое католичество? Не есть ли это чуждая и несоединимая стихия, как это думают, например, о. Павел***, и немудро, бессмысленно стремиться соединить несоединимое? Другая биология, другие легкие, как у рыб и у птиц, дышащих под водою и на поверхности? Но как я могу узнать католичество, интимно не приближаясь к нему, не соединяясь с ним? А между тем, это невозможно при теперешнем характере вероисповедных отноше-

_______________________

* Анастасий (Грибановский), впоследствии митрополит, преемник митрополита Антония в возглавлении “Зарубежной” Церкви.

** Тышкевич, польский граф, иезуит, проповедовал историю русской духовности в Восточном Институте в Риме, умер в 50-х годах.

*** Здесь, как и дальше речь идет об о. Павле Флоренском.

260

 

ний, п. ч. такое приближение было бы истолковано как ренегатство, которое я во всяком случае считаю прямой изменой в страшный час испытания и вообще шагом ложным. А в то же время остается непреложной догматическая основа существа церквей, а в частности, и примат Петра, от которого исступленно отрицаются наши иерархи (м. б., и по привычному своему автократству: правда, они ссылаются на связь с бутафорскими «восточными патриархами», но для того, чтобы на практике с ними не считаться, и здесь они сразу попадают под железную руку). А из этой догматической основы вытекает и сознание единства церкви... Получается заколдованный и безвыходный круг, о который я ударяюсь и который все снова, в бесплодном изнеможении, пробегаю. Догматически отрицать католичество нельзя, ergo? А этого ergo тоже сделать нельзя, п. ч. оба мира слишком далеки и чужды. Воинствующие католики решают вопрос просто «совращением», воссоединяя separatos, т. е. уничтожая вопрос, да и действительно, нельзя как будто практически видеть иного исхода, п. ч. о соединении церквей никто не мыслит и слышать не хочет. Да и кому слышать? в России «живая церковь», большевизм, гниение, протестантизм, здесь иерархическая косность, явленная в Карловцах и всюду, а у католиков сомкнутая рать иезуитов, готовых к бою и действующая как один человек. Но пред лицом этой рати, этой земной силы и мирского могущества, я чувствую себя в православии и православным более чем когда-либо. Новым здесь для меня еще является некоторое, хотя и малое, знакомство с греческой церковью: понятно, почему и как она устояла от католиков. Это националистическая церковь, в которой мысль и сознание понизились до уровня провинциальной мегаломании. Их богослужение ужасно: все различие от католического обряда не больше, чем то, что отделяет нас от греков при единстве обряда; Я не мог бы с ними служить и не могу молиться с ними. Они сделали православие своим национальным знаменем и в карикатурных формах осуществили византийские предания. Для нас это пустое место (я даже не говорю об археологических и восточных патриархах, которые совсем никому не нужны). Нет более очевидного подтверждения утверждения католиков о том, что православие находится в национальном окостенении, как греческая К-льская церковь с притязаниями на «вселенскость» своего папы. Пародия и карикатура! При том в отношении к русской церкви — полное равнодушие: мы нужны были лишь пока были богаты. Поэтому о вселенскости православия не может быть и речи, есть лишь русское православие, в этом приходится убеждаться все

261

 

сызнова, но есть ли и оно? Трагизм моего положения в том, что я, находясь в такой апории, переживая такую έποχή не могу высказаться решительно ни о чем, я скован и в параличе, а в то же время от меня ждут все опоры и утешений, слова. Бердяев обращается ко мне с приглашением в «Вехи», в журнал и пр., и он прав, ибо это нужно. Всюду зовут меня и ждут для укрепления православного дела, и всех ждет разочарование и скандал. А я в трагической έποχή, я по совести не знаю, куда и как идти, μεταζύ ибо я по совести говоря, вышел уже из догматического православия, но жизненно остаюсь в нем. Иногда мне кажется, что я должен, будучи в православии, исповедовать католические догматы Флорент.[ийского] собора. И логически как будто что так. Но не есть ли это лишь малодушие и непоследовательность, которая способна лишь породить церковную смуту и соблазн? С одной стороны, признавая папу, я должен его и слушаться, т. е. перейти в католическую от него зависимость, стать католиком, чего я не хочу; с другой стороны, если православные, в силу своей аморфности, и недисциплинированности и потерпят от меня такой раскол, то сам-то я понимаю всю трудность и ложность своего двойного подданства, и католичество-то уж более серьезно и взыскательно и помириться с этим разве в порядке reservatio mentalis, по двусмысленному примеру Соловьева, с разрешением скрывать католичество, данным от папы... Криптокатолик... бр!.. Всегда в истории, когда выступал этот вопрос о соединении церквей, он раздавливал плечи того, на кого он своею тяжестью ложился (J. [неразб.] и др.). А теперь этот вопрос лег на мои плечи, и притом в роковую минуту истории... Но, м. б., не он лег, а это моя бесхарактерность: я слишком слаб, чтобы внутренно выдержать испытание для православия, и спасаюсь бегством? Ищу нового барина? дарового спасения чужой ревностью, чужими руками? Но в тоже время когда я сталкиваюсь с тупым, невежественным, недобросовестным трактованием католичества а 1а м. Антоний, во мне подымается все существо. Я считаю грехом против Духа Святого мириться с этим, с этим во всяком случае надо бороться. Здесь есть прямо граница духовного возраста, которую я раз навсегда перешел и обычное в православии отношение к католичеству для меня отжило.

Ах, о. Павел! Всегда он был для меня загадкой, а теперь больше чем когда-либо в своем молчании. Что же он думает? Ведь он-то чужд предрассудкам, ничего не боится и судит по существу. И он знает, что католичество есть подлинная церковь

262

 

Христова, знает ее силу и правду, знает и границу (историческую) православия. Что же он думает? или опять свою идею православия бестрепетно противопоставляет рушащемуся хгйру, катастрофе православия? Спасает ли пророчесгвованием? Я не могу и не должен. Для меня пророчествование стихия, но одно пророчествование —- дилетантизм жизни, несостоятельность. Надо найти себя в истории, реализовать себя в священстве. И стучусь об стену. Боже, помоги мне грешному, Ты укажи мне путь мой!

 

 

6 (19).II.

Чистый понедельник. Константинополь.

Вот и Великий Пост, первый на чужбине. Застыл в переходном состоянии, не имею церкви, хотя благодарю Бога, что имею, где служить и сослужить. Семейное положение без изменений, Феди все нет и нет. Католическая боль тоже без изменений, все думаю ту же думу и жду, что Господь укажет мне явно свою волю. В России антихристовое владычество все явственнее и над церковью. Готовятся к собору, но, очевидно, он погрузит русскую церковь уже не только в рабство, но и в ересь. А здешняя церковь, по справедливому суждению русских церковников, не имеет законного возглавления, п. ч. им не могут быть беглые епископы, хотя бы они и собирались на соборы. Получается какое-то состояние оторванности и одиночества церковного, в котором можно быть лишь временно. Впрочем, пока что, над собой законного епископа я буду иметь в лице Евлогия, поставленного патриархом. — В прошлом году я встречал и проводил вел. пост холодно, приходская обстановка, привычная для клира, и «вторая роль» мешали мне и связывали. С восторгом вспоминаю первый вел. пост в священстве в Олеизе, когда я, после отъезда о. Василия, был при большевиках там один. Но теперь нет там великого поста, который мог быть прежде, все оплевано и загажено, м. б. только крадучись и с позволения начальства. Но и сам я не чувствую уже того восторга, который бывал прежде. Что это значит? Охлаждение ли веры и молитвы? Или же изменение тона и характера религиозной жизни? Все-таки устаревает обряд, что ни говори, и постепенно выходит из употребления. Вернее, жизнь делает -свой отбор. Конечно, никогда не устаревает литургия, Страстная неделя, Пасха, но тот огромный, громоздкий и не осуществимый при не-афонских, не исключительных условиях жизни — он остается все больше и больше лишь в книгах, как священная археология. Пока это еще недостаточно осознано

263

 

благодаря обычной косности православных, и однако надвигается неумолимо и закономерно. Вот и даже «Мефимоны» классические, — они перестали меня почти духовно радовать. Вся невыносимая риторика, искусственность и напыщенность лезут в глаза, рядом с упоительным и боговдохновенным — ненужные, головные, натянутые сопоставления, и только сладкогласие «Помощника и покровителя» скрашивает. А ведь это одна из вершин великопостного богослужения. Бояться этого нечего, п. ч. это естественно. Разумеется, на мой век хватит, я до конца жизни буду совершать великопостное богослужение в прежнем диапазоне, но не думаю, чтобы это удержалось уже так в следующем поколении. И особенно это гаснет без помощи чарующего фольклора, весны, звонов, быта, всего очарования великопостной атмосферы, которая отсутствует за границей, но разрушается теперь и в России. И как все-таки даровита русская натура, как богата русская душа даже и в богослужении, здесь это яснее видишь. Как заново, по-своему, претворила она греческий оригинал, утраченный самими греками...

 

 

13 (27).II.1923.

Третьего дня в неделю православия я был в знаменитом Фанаре на служении греческого патриарха Мелетия, бывающем раз в год. Место историческое: врата, ныне закрытые, на которых в начале прошлого века повешен был патр. Григорий V (не спасло и анафематствование восставших греков), и гордый византийский герб, — нам хорошо знакомый двуглавый орел и на царских вратах (!) и у него на груди, и «фанариоты» современности. (Греческий патриарх еще недавно, вместе с поднявшими голову и впавшими в мегаломанию греками, демонстрировал свое византийское величие и никогда не умирающие у них претензии.) В храме так же грязно и отвратительно, как и в других греческих храмах, но облачение патриарха было царское, даже не византийское, а ассирийское, так гармонировавшее с его бородой и восточным стилем, и сонм (8) архиереев, тоже в хороших и красивых облачениях, словно сошедшие с старинных греческих икон (я, разумеется, говорю про контуры лишь, а не про воплощение [?], это было поистине великолепно по своей живописности. Служба была тоже приличная и своею простотою выгодно отличалась от нашего архиерейского сумасшествия. Но обычных греческих мерзостей было и здесь сколько угодно, хотя к ним и принюхиваешься: и патриаршее пенсне с футляром на престоле

264

 

подле Св. даров, и небрежно брошенный крест, который потом взял с престола какой-то мужик, сунул в карман и понес патриарху, и спешно разоблачащиеся тотчас же после причастия архиереи, и возня в царских вратах с сором и на престоле сторожа по окончании службы. Тем не менее, сам патриарх был величествен в роскоши своего облачения и очень живописен. Кажется, это и все, что осталось от прежнего византийского величия. По окончанию службы я наблюдал языческий обряд, здесь распространенный (я наблюдал его и во Влахернской церкви накануне): к иконе приклеивают монету, чтобы узнать, услышана ли молитва. Держится — да, не — нет. Монета со звоном упала внутрь ризы Богоматери. Н. К. Клуге говорил мне, что у них до сих пор есть жертвы. После службы были приглашены на прием к патриарху (он именинник). Глубокий восток. Сели. Молчание. Впрочем, архиереи болтают по углам и, конечно, курят. Принесли шербет, из общей чашки, по ложке, затем вода. Затем по чашечке кофе, — не всем хватило. Посидели в молчании минут 15, и прием окончился. После был еще на приеме у его викария. Для меня интуитивно стало ясно в этот день, в чем дело: почему греки, наши единоверцы, и особенно их духовенство, нам чужие, несмотря на единоверие это — восток (о котором мечтают евразийцы), они — не европейцы, а мы Европа, окончательно и решительно, люди европейской культуры, т. е., католики, западные по истокам культуры. Вот почему всякий западный христианин, а тем более католик, нам ближе и роднее, чем восточные бонзы с их лукавством, фанатичным национализмом, скорлупой которого оказался и обедневший и обездуховившийся у них обряд, с их особым примитивизмом. Это — муллы, ближе к ним, чем к нам. Была fuit — великая византийская культура, ранее европейской, и она [неразб.] была живым христианским благочестием и породила тот византинизм, который как κτήμα είς άεί вошел в историю церкви и лег в основу русского церковного сознания. Но Византия и ее культура умерли с падением Царьграда, и теперешние греки, кичливо несущие византийский герб, не византийцы, они восточные варвары, так же, конечно, или еще больше, чем другие «восточные патриархи». Вот почему мы, православные русские, остаемся им чужды, и единство церкви есть отвлеченная идея, фикция. И вот отчего умерла заживо греческая и восточная церковь в своей тупой ненависти и зависти к католикам, т. е. к Европе, которую они поэтому берут еще более внешне, утилитарно, протестантски, чем великий Петр. Одно будущее спасение Для русской культуры и церкви, которая не может жить одними

265

 

своими силами, это мир востока и запада. На прошлой неделе я осматривал мечеть Кахриэ-Джами с ее чудными мозаиками и фресками, полупогибшими и погибающими. Восторг смешивается с удивлением перед теперешней греческой мерзостью и безвкусием, — никакой связи, поразительно. Были и во Влахернах, — одни развалины. Храм, построенный русскими, — с двумя русскими же иконами [неразб.]. Там я видел и этот турецкий пиастр на древней иконе Богоматери.

За это время читаю записки Витте, письма Государыни, — этот потрясающий, единственный в своем роде документ — святость и безумие! И как становится ясно, что помимо интеллигентщины, произошло самоубийство самодержавия в лице лично почти святого царя. Трагедия! Их жизнь и мученическая праведная кончина возносят их на высоту, небывалую в истории, не бывало в ней и подобных событий — такой страшной гибели целой царской семьи и целого царства. Какие мещане по сравнению с ними эти Вильгельмы германские, австрийские и прочие! И поистине Бог возлюбил Россию. Над самодержавием произнесен мене-такел-фарес и Николай II был обречен, чтобы осуществить его собою. Он совершал политически это самоубийство с первого дня царствования, которое было ему вверено Богом, не взято хищением, но затем началось самоубийство церковное, главы церкви, «цезарепапы». Распутин — вот яд или меч, которым поражено было изнутри самодержавие. Но что значит Распутин? как возможен Распутин? Он возможен потому, что существующие представители Церкви не авторитетны, ибо они ему фактически (если не канонически) подвластны, и в то же время не обладают учительным авторитетом... В деле имяславия он нисколько не стесняясь перешагивает через постановления синода по указанию Распутина и повелевает пересмотреть это дело. И архиорои безмолвствуют перед Распутиным не только потому, что боятся за себя или за династию, но и потому, что ни один из них не обладает полнотой церковной власти и ее непогрешимостью, ни каждый в отдельности, ни синод в (им же назначаемый и фактически возглавляемой) совокупности. Распутин — это символ разложения цезарепапизма изнутри, — это безблагодатный, ибо неканонический цезарепапа, поставляющий выше учащей церкви «пророка», прельщенного и прельщающего. Я спрашиваю себя: возможен ли был бы Распутин, если бы Государь имел бы над собою абсолютную церковную власть папы? Очевидно, нет, п. ч. Распутин, запрещенный папой, был бы тем самым запрещен и Церковью, и он даже не мог бы появиться. Т. о. еще

266

 

раз и в этом кризис самодержавия с Распутиным (а эта его роль теперь выяснена бесчисленными документами) был в сущности кризисом православия как цезарепапизма. У восточных народов цезаре- папу заменяет национализм. Поэтому автокефализация национальных церквей есть рок «схизматиков», непреодолимая для них граница. Относительное цветение православия возможно было лишь в рамках великодержавности великого народа, возглавляемого цезарепапою, или же на место его приходит мещанство мелкого национализма. Цезарепапизм или филетизм, таков удел схизмы, tertium non datur.

 

 

23.II (8.III).1923.

За это время получено, наконец, известие о моем назначении в Прагу. О Федином же приезде все нет известий, хотя казалось бы, что он должен быть со дня на день. Одновременно из Праги получил более точное известие о тамошних церковных настроениях. Мухомор чешской автокефалии пышно расцвел шантажем «нового Рима». «Вселенский» посвятил чешского архиепископа и ему обрек на [неразб.] и разграбление чешскую русскую церковь с храмами, имуществом и, главное, душами. Роль греков оказалась и здесь столь же роковой для русской церкви, как и ранее. Т. е. я попадаю в свежеиспеченную «схизматическую» церковь, в которой религия, по-видимому, и не ночевала, но действуют националистические интриганы типа пресловутого Гетвинка, главы неогуситства. Наши шлют сюда жалобы и разъяснения, но какие же разъяснения помогут у этих политиков восточных. И снова камни вопиют одно и тоже: схизма наказуется внутренним разложением. А у нас как умиляются о новой чешской православной церкви, да и на самом деле как это эффектно выглядит со стороны. Мое положение сугубо трудно: я с своими идеями попадаю в атмосферу доносов, сыска, атеизма, национализма и враждебности к католичеству. Как осторожно надо себя вести, чтобы не подать против себя оружия врагам, а в то же время надо делать работу Господню. Т. о. из Праги наперед для меня вынута радость, еду с отвращением к мысли об этих Четвинках и пр. Вместе с тем, очевидно, нужно это. Познакомился с иезуитом гр. Тышкевичем. Это было одно из моих поражений, невидимых миру: он был у меня, и мне надо было отдать ему визит, и я так волновался, чувствовал такое малодушие, что совершенно изнемогал. Я его не застал, но он пришел ко мне еще раз. И увы! — мне

267

 

определенно не понравился: нечто карикатурное, «иезуитское», приторное, фальшивое в нем было. Я держал тон большей непримиримости, чем на самом деле было, и его отчитал. Какая разница от о. Глеба Верх., в котором русская душа и искания, а это — польская фальшь. Во всяком случае, Господь не оставляет своими милостями: я получаю содержание и кафедру, и хотя нет никакой веры в прочность этого, — м.б., придется скоро переезжать — но сейчас мы устроены. А одно время казалось, что все стало, и перспектива остаться в К-ле без всяких средств и дела с семьей были страшны. Благодарение Господу!

Какие даровитые, очаровательные русские!

Слушаешь их рассказы об испытаниях, незлобливые и какие-то мудрые, и восхищаешься их даровитостью. Не отдам мою Россию, никому и ни за что!

268

 

 

Вестник РСХД №130 (IV), 1979 год

 

 

26.II (11.III). 1923.

День рождения Нелички. Первый день на чужбине. Господи смогу ли я достойно благодарить Тебя за то, что ты дал мне спутницу жизни и благословил ею путь мой! Как неизреченно велико и как чудесно это благодеяние Твое! Что был бы я без нее всю мою жизнь и теперь, как я ее недостоин! И какой священный день сегодня! Но он совпадает с крестопоклонным воскресением — какое знаменательное совпадение! Вспоминается мне как последний (1917) год в Москве ездили мы в этот день на богомолье к Троице, были в скитах и там провели благодатный день. А когда возвратились в Москву, получилось известие о начале революции, — роковые, мучительные дни, тоже была крестопоклонная неделя. Господи, забуду ли эти страшные роковые дни, когда одна весть обгоняла другую, кругом все ликовали, шумели и торжествовали, лишь я один носил черный мрак в душе. По слабохарактерности лишь на полчаса выдавил из себя изменническую радость, вслед за всеми, но в основе был безнадежно мрачен. Далее болезнь наследника, отречение Государя, церковная растерянность и свистопляска. Помню, как раз под прощеное воскресенье собрались у о. Николая Добронравова (ныне епископа арестованного) для обсуждения, как поминать на богослужении: то было именно к крестопоклонному воскресению. Тогда уже сразу наметились живоцерковные течения, как и обратные. Газеты уже грозили «попам», если они будут поминать Царя. Постановили не поминать (вот только не помню, было ли это до отречения, кажется, после). Таким образом, Россия вступила на свой крестный путь в день, когда перестала открыто молиться за Царя. Началась свистопляска: В. Львов, съезды, и докатились до теперешнего безвременья... Дочитал вчера письма Царицы, обрывающиеся на убийстве Распутина: та же бесконечная любовь (песнь песней!) и благочестие, и то же безумие: упорство, настойчивость и... Распутин. Выхода не было: революция была неизбежна. И никто не виноват: ни Они, ибо искренне хотели блага, ни те, которые их свергли, ибо такого управления (Рас-

256

 

тиным), действительно, нельзя было допустить во время войны... А в то же время совершен безмерный грех революции.

О Феде все нет вестей: я надеялся, что ко дню ее рождения будет что-нибудь о нем. Требуют турецкую визу, затруднения с высадкой и нет вестей. Беспокоимся о нем...

 

 

28.II (13.III). 1923.

Вчера была страшная роковая годовщина всероссийского греха и попущения Божия, — начала революции. Теперь яснее даже чем ранее, насколько революция в России была неминуема, но и насколько она была преступна. Принимать революцию — значит целоваться с сатаной, не принимать ее, как судьбину Божию и как историческое становление, слепо и бессмысленно. Вчера получено короткое известие в письме от Тани М., что бабушку выгоняют из дома. Меня это известие, если оно подтвердится, ужаснуло и наполнило скорбью: значит, рушится и наш священный старый дом, в котором мы жили и любили, венчались, хоронили, молились, — последнее родное место на земле. И как она переживет, — не переживет... И о Федичке нет ничего. Господи, помилуй их и твори волю Твою! Нет нам странникам родного места в этом мире...

 

 

4 (14). III. 1923.

На днях я имел прямой разговор на тему о соединении церквей с арх. Анастасием, очень показательный и значительный. Не только он занимает здесь абсолютно твердокаменную позицию, но и весь фронт всех русских епископов, клириков и мирян, всех восточных патриархов, которых он объехал, всех славянских церквей, — все это относится к католичеству с вековой, непримиримой враждой, и даже сама постановка этого вопроса, например, в церковном журнале, о котором так мечтает Гр. Н. Трубецкой, способна скомпрометировать (а так как я не могу согласиться обходить вопрос, то и журнал становится невозможен). Арх. Анастасий скопчески сух и «мудр», но он все-таки таков, что с ним можно разговаривать (пока не почувствуешь лично уязвленного архиерейского самолюбия, когда все они становятся недоступны внушению), а ведь с другими даже разговаривать об этом нельзя. Здесь нет для меня ничего нового, но это есть проверка того, что я и сам думал и непрестанно перед собою [неразб.]. За эти годы испытаний, которые меня так приблизили к соедине-

257

 

нию церквей, в них вообще-то не произошло никакого внутреннего движения, а в этом вопросе они закостенели и ожесточились еще более. С ними нельзя об этом разговаривать, совершенно бесплодно и, пожалуй, даже вредно. Правда, за это время — увы! католики постарались: разные боевики и иезуиты, прозелитизм и католическая ревность, на каждом шагу и каждый день создают здесь мелкие уколы, недоразумения, обиды. Со стороны католиков, конечно, нет и мысли о соединении церквей (об этом думают по-настоящему, или только могут думать, один-два человека), они думают о воссоединении схизматиков и только облекают эту мысль в заведомо неточную, не отвечающую существу мысли форму. Есть неискренность и фальшь, если не в основном замысле, то в средствах. У меня был гр. Тышкевич (иезуит) и произвел на меня совершенно отрицательное впечатление: из всех, полученных за это время от католичества. Он все время валял со мной дурака (сам-то он не очень умен и по-польски противен), и при этом меня уловлял, так что я в отношении к нему должен был взять гораздо более непримиримый тон, чем это есть по существу. Так что он, кажется, во мне разочаровался. Но для меня стало несомненно, что такой человек, при всей похвальности его ревности, русских «совращал», — иначе это быть не могло с ним. Одним словом, это — не соединение, а уловление, и я вовсе не тот дурак, за которого они меня воображают. А ведь в Риме-то Тышкевичи и им присные сидят. И снова мучительно встает вопрос: почему же папство исторически равно иезуитству — (конечно, не догматически), почему? А это, при всей грандиозности своего духовного замысла и силе, это... не христианство, а это — умовая и волевая энергия, направленная к высокой цели, но ставшая механизмом, словом, это уже государственность духовная, в которой нет личного Христа, но вырабатывается волевой, напряженный идеализм. Неужели? Словом, Тышкевич поселил во мне [неразб.] сомнение в правоте моего теперешнего уклона. Я до сих пор считал, что Дост.[оевский] совершенно неправ и сам «идеалистичен» в Вел. Инкв., и теперь я невольно спрашиваю себя: неужели же я ошибаюсь в этом роковом вопросе? Что в полном объеме Д-ий неправ в своей концепции церкви, это очевидно, но это и неважно. И затем возникает более общий вопрос: соединение церквей означает реальную наличность соединяемого, востока и запада церкви Петра и Иоанна, для католиков вообще не существует ни это и, ни какое бы то ни было, и для них исторически и мистически это есть облатинение. Пусть теперь это имеет более тонкие формы, — восточный обряд признан и

258

 

даже предписан (хотя все трудности и недоумения относительно этого остаются), но если при этом произойдет иезуитизация церкви, это и будет в церковно-историческом и культурном смысле облатинение. Ведь «восточный обряд», т. е. вся молитвенная жизнь вост. церкви, родится и живет в определенных настроениях, вдохновениях, чувствах, в которых нет и нет места папизму с его знойной, всеохватывающей музыкой души (о как мне памятен этот зной! Я-то знаю, что молиться с папой есть нечто совсем иное, чем молиться без папы). И как же этот «восточный обряд» одной энцикликой себе можно присвоить, обратить в католический? Не есть ли это только большая спиритуализация одного духовного содержания, которое уже не боится отделения от своей собственной формы, уверенная в себе, что и в другую, чуждую, она не менее внедрится? Здесь, конечно, со стороны католиков идут формально неопровержимые умовые аргументы о том, что обряд этот сложился до разделения (верно!) и имеет свою законную силу папским распоряжением, и это верно. Однако верно и то, что разделение церквей совершилось до разрыва их: историческая церковь, греховное человечество, оказалось не в состоянии вместить полноту Петра и Иоанна (да еще и свободу Павла) и раскололось по этой линии, и потому таким роковым, безнадежным и мучительным и выглядит этот раскол. И, конечно, не по исторической случайности и географическому соседству Россия вошла именно в восточную церковь: здесь пути Промысла исполнились путем мистического притяжения и отталкивания (неужели же Россия не могла бы десятки раз облатиниться, если бы это к ней шло, а между тем всегда попытки к этому вызывали дикий протест). Да и теперь мы испытываем все-таки тяжелое и больное чувство при всякой вести о переходе в католичество, в этом чувствуется какая-то измена святыне, да и в результате получается, действительно, облатинение, нечто недолжное, противоестественное (а между тем, этого, и только этого, хотят от нас о.о. Тышкевичи). И в этом отношении пример Вл. Соловьева оставляет впечатление двусмысленное, саднящее в душе. Конечно, в его время вопрос был совершенно платонический и теоретический, он стоял несравненно проще, легче, безтрагичнее, чем теперь, в эпоху общей русской трагедии. Затем он был все-таки безответственный мирянин, литератор, но не церковный деятель. Но его тайный переход в католичество, с применением reservatio mentalis при последней исповеди (от католиков я не раз слышал, что папа мог разрешить или даже предписать ему своей plena potestas таить об этом переходе даже от духовника) есть какая-то

259

 

трагическая неудача, разумеется, не личная, но историческая, вековое бессилие, в котором я, священник, теперь, в более поздний час истории, обретаюсь. Еще раз: речь идет о соединении, о «мире востока и запада», а это есть нечто, существенно иное, чем только уния. И поразительный факт: уния не удается, вопреки всему, вопреки тому, что ум, дарования и историческая наука на стороне унии: так было в Лионе, во Флоренции, так это продолжается и теперь. И это потому, что в самом религиозном сознании, в богословствовании, есть существенный изъян, в нем, строго говоря, не остается места соединению. А между тем два центра церкви, две возможности воцерковления указаны в Евангелии: церковь Петрова и Иоаннова, о чем хорошо знал Соловьев, который «папизм» противопоставлял вселенской церкви. Рядом с приматом Петровым в Евангелии более нежными, неуловимыми, но все же внятными чертами указано особое, тоже исключительное место ученика, «его же любляше Иисус», Иоанна: о нем сказано последнее слово в Евангелии, что не умрет, если хощу, и ему вверена Мать, а он Ей сыном. И если обращения к Петру, имея личный характер, должны быть поняты как сверхличные, как интронизация св. Петра, то, ведь, и личное вверение пресв. Девы Иоанну имеет и сверхличный характер — установление Иоаннова обладания церковью. При всегдашнем католическом внимании к текстам и евангельским чертам (вслед за Соловьевым они охотно подсчитывают, сколько раз упоминается в Н. 3. Петр и сколько Иоанн, но в этом сколько имеются и крестные слова, за сколько раз надо их считать? И если бы определять этим методом, то спросим: сколько раз упоминается в Евангелии Пресвятая Дева? Конечно, менее [неразб.] апостолов), они не останавливаются на этом тексте, устанавливающем, вместе с другими, два обряда бытия церкви, — Петровой и Иоанновой, иерархического послушания и внутреннего обладания. И всегда эти два мотива борются между собой, — это и есть историческое разделение церквей. Догматически нельзя признать, чтобы власть Петрова распространялась и на Пресв. Деву, была вне 12-рицы апостолов и выше ее, Она сама была Церковь. Но Иоанн имел ее в доме своем и потому на него ограничивалась власть Петра, почему Петр, как бы испытывая границы своих полномочий, спрашивает и о нем: «сей же что?» а Господь мягко отклоняет его вопрос: не твое дело, что к тебе? Эту тайну церкви Иоанновой прозирал и Вл. С-в, п. ч. именно об этом говорят его «три разговора». Но для этого надо подвигнуться твердыне Рима, сознать себя только западом, только поместной церковью, хотя и блюдущей в себе ключи Пет-

260

 

ровы, но не превозношающейся пред церковью Иоанновой, имеющей Богоматерь в доме своем. Я уже не говорю, что православию нужно освободиться от своих убогих концепций и своего поместного самосознания и почувствовать влечение к Петру. И тогда будет мир востока и запада. Возможно ли это в истории или выходит за ее пределы? Несомненно, в отдельных душах, как в той так и в другой церкви, оно содержится. Какой же практический вывод? раньше унии сближение, оно возможно и теперь, в нас и через нас. И да будет вселенское христианство! [Церковь апостольская означает учиненная и ведомая в духе 12-рицей с ап. Петром с ключами и ап. Иоанном, хранителем Богоматери и любимым учеником: и тот, и другой, приводит с собою связь с 12-ю. Но в какой мере ап. Петр передал своим — допустим, бесспорным, на самом же деле спорным — заместителям всю полноту своего примата, что можно не без оснований оспаривать? В такой же, или аналогичной, как и все апостолы передали иерархии свои полномочия, однако без личной благодатности. Стало быть, основной догмат папизма подлежит пересмотру].

 

 

10 (23). III. 1923.

За это время получили письма из Крыма. Вопли и стенания. Бабушка мечется и умирает от тоски по нас и не может умереть. Невольно думаешь, за что же, почему на изнемогшие старческие плечи лег такой тяжелый крест и она должна уходить из мира в таком мраке? Нет и не может быть человеческого ответа, — вечно повторяющаяся трагедия Иова, без идиллического примиряющего конца (который меня всегда шокирует в св. книге, приписано для профанов, готов сказать почти: для пошляков: хочешь во что бы то ни стало благополучного конца, вопиешь, а весь смысл и величие трагедии Иова в ее неразрешимости: да и молчаливая ирония скользит в эпилоге св. книги: новые жены и дети, как будто их можно переменить как стада или забыть?) А вот и новый Иов готовится к мученической кончине: злодеи дерзнули посягнуть и на св. патриарха, эти дни готовится для него «суд»... Он давно готов к мученичеству и к нему бестрепетно пойдет, как новая, чистая, святая жертва за Русь, подобно царской семье, вознесенной на всероссийский жертвенник... Иногда у меня в голове родится безумная мысль: а что если бы патриарх был выслан за границу, — с ним-то можно было бы говорить (не то что с этими тухлыми архиереями), и он был бы достоин говорить с папой как равный.., Наивные, глупые мечты! И большевики не

261

 

настолько безумны, да и здешние пауки посадили бы его в Кар. ловцы, и его именем покрывали бы все свои действа... Господи, укрепили его на мученический подвиг, укрепи и нас малодушных. Корчится в предсмертных конвульсиях российский удав — Ленин, второй Иуда! Боже мой, как страшно, как темно у этого одра, «лучше не родится человеку сему». А в то же время думаешь и знаешь: тебе ли судить его, имевшего «безумство храбрых», способность принять историческую ответственность, от которой малодушно и трусливо всю жизнь уклонялся. И право не знаешь, — на весах вечной правды Божией (а не справедливости, так сказать, педагогической) что лучше: Иуда ли, дерзнувший совершить свою безумную мысль, хотя на дне ее всегда таилась осина и веревка, или ученики, которые «бежаша», а один трижды отрекся. Ведь могло быть и так, что его отречение явилось бы решающим показанием, предательством, а не невинным разговором с служанкой на дворе, и тогда... во что превратился бы князь апостолов? И невольно хочется молиться около этого страшного мрака, о зарезанной и замученной им России, и... о мучителях... Безумная мысль: м. б., Русь спасется тогда и тем именно, когда она станет молиться о мучителях своих... Ездил с Сережей в церковь Богородицы Живоносный Источник (пятница на Пасхе, день пленения Феди). Обычное греческое убожество, — в бассейне показывают несчастную золотую раку. Дорогой все думал о том, как же подавать о себе голос, раз журнал становится невозможен вследствие архиерейской косности. И решил: надо основать р.-ф. общество с печатанием протоколов, а, м. б. и бюллетеней. А уж там заставлю говорить об этом всех вокруг себя — может быть историческое дело...

 

 

13 (26). Ш. 1923.

Опять острый приступ страдания и какой-то черной греховной тоски: согрешил я, что Господь отнял от меня свет Свой и радость. Кажется, у меня что-то делается с сердцем. У меня нет здесь материала для работы, кроме того, я изнемогаю от безволия, как Николай II к концу царствования. Да и тяжело мне одному против всех. С каждым днем все заново убеждаюсь, что в здешних церковных кругах полная неподвижность и потому мертвечина: внешне они ко многому приспособились, но внутренно остаются [неразб.] всеобщей катастрофы совершенно неизменными и скопчески бездарными. И, кроме того, при первом же малейшем поводе проявляется легкомысленное самомнение: шапками

262

 

закидаем. Достаточно произвести впечатление на дикарей греков нашим богослужением и уже толкуют о миссии, а с чем, какими средствами? Разумеется, русская душа совершенно особая эолова арфа, но она резонирует не только на пение ангелов в небесах, но и на звериный лай комсомолов. Газеты приносят новые и новые вести о суде над патриархом, об его Голгофе. По ночам просыпаюсь и в ужасе и смятении думаю об его гефсиманской муке. Господи, укрепи его, дай ему силы пронести крест свой до светлого мученического венца или спаси его силою Твоею. Благо мученикам, но горе нам, недостойным созерцателям чужого подвига. Наперед знаю и вижу, как здесь будет использован крест русского мученика, как будут хвастать и почерпать новый материал в этом, чтобы... ругать католиков. А между тем большевики устраивают таки соединение церквей по способу антихристову, — в предании на муку, но движения духа Христова нет и нет еще в расколовшихся половинах. О нем смешно даже говорить о греках, — что же там может быть духовного, но и о русском беженстве. Боюсь, что и о католичестве, которое, не потрясенное бурей, сильно, как давно не было, и агрессивно. Может быть, я вообще попал на ложный путь и иду по шпалам без дороги, упираясь в тупик, обессиливая себя и [неразб.]. Я разбиваю голову о каменную стену и гибну. Боже мой, но что же я могу делать? Научи, просвети. Одновременно умирает русский Иуда-Ленин, — две главы России празываются ко Творцу, — святитель святой Руси и черно-красный антихрист... Но я невольно молюсь и о нем. Этот сифилис, которым поражена Россия, не мог лучше воплотиться, чем в нем, и гибель России оказывается сначала буйством неистового хлыста — Распутина, а затем маниака — прогрессивного паралитика. Боже, какой потрясающий ужас! Где, в какой горячей голове Э. По, могла зародиться страшная греза, которую явила и являет собой действительность? Бесы... и несть изгоняющего, доколе не изгонит их Дух святый... Возвращаюсь опять к своим болям. В субботу о. В. сказал «слово», полное извозчичьей ругани относительно католиков. И по трагическому совпадению, смысла которого не умею разгадать, непосредственно после этого «слова» мне пришлось «присоединить» к православию из католичества никогда не живущую в последнем Лену. Говорилось, что католики разрушают в душах все святое, доброе, и чего только не говорилось. Я не спал ночь из-за этой проповеди. Господь сам призвал к умеренности проповедника, п. ч. на след. день он забыл приготовить агнцы для литургии Преждеосвященных, и я невольно связал это и ему сказал. А на следующий день

263

 

было посещение Царьградским патриархом Хорейской церкви, — я, как служащий священник, вел его под руку. Была атмосфера придворного (хотя и совершенно убогого) поклонения, была речь арх. Анастасия, которая была возможна только по отношению к папе, но на которую невольно сбивается и по лести, и по логике вещей всякая концепция восточного папизма («отец отцов», господин господ, учитель учителей, — все это было сказано). Все это было и поучительно, и удручающе до последней степени. А накануне в частном собрании перемывали косточки этого папы и составляли план его уловления, чтобы вывести на чистую воду в его отношениях с большевиками. Но это, разумеется, не удалось. Сегодня предстоят дальнейшие разговоры.

Вчера мы праздновали день рождения Федички, великой милости Божией. Я назвал его Феодором в честь Достоевского (такова еще была моя интеллигентщина!) и писал папе, что Бог дал мне сына — Феодора, а папа ответил, что он особенно радуется, если дал его Бог. Бог его и сохранил чудесно. Ждем его со дня на день, но пока напрасно. В своем тяжелом настроении я иногда малодушествую, не знаю, следует ли ему предпринять такой решительный шаг, но это — греховная слабость. Да благословит Господь путь его!

 

 

15 (28). III. 1923.

Сегодня я был в Чехослов. консульстве и был ошеломлен, узнав, что в числе виз нет для Феди. Опять надо хлопотать сначала. На обратном пути я зашел в госпиталь дать послушать сердце, которое меня беспокоит все время. Д-р нашел неблагополучие в области аорты, — явление артериосклероза. Таким образом, — я получаю уже серьезное предостережение: от артериосклероза умер скоропостижно папа, и мама. А ведь наша теперешняя жизнь другая чем их, и надолго ли хватит... А между тем занят и отвлечен все время великими и суетными делами, хочешь церкви соединить, а между тем, может быть, смерть уже за плечами. На все воля Божия, и я смиренно склоняюсь пред ней. Одна у меня мысль и забота: так устроить семью, чтобы они не остались на улице и беспомощны в случае внезапной моей смерти, чтобы они учились, имели работу, не погибли. Об этом моя молитва к Творцу миров.

264

 

 

19 (31). III. 1923.

Вербное воскресенье.

Привел Господь вступить в святые дни Страстной седьмицы здесь на чужбине. Греюсь у чужого очага, сослужу то в той, то в другой церкви, бесправным чужаком, шестым колесом. Особенно тягостно для меня служить в Посольской церкви с арх. Анастасием, благочестивым и строгим, но чопорным и чванным, здесь я только орнамент для архиерейской пышности, статист. Но, благодарение Господу, что дает радость причащения. Боюсь, что будет время, когда и радость сослужения будет от меня отнята. Эту неделю два раза бывал на католич. службе в Notre Dame de Soin (у них это была страстная неделя), на вечерней службе во вторник и в пятницу утром, очевидно, при литургии преждеосвященных даров. Импозантно, — свой особый мир молитв и песнопений. Но, должен сознаться, что холодно: нет задушевности, тепла, умиления, которыми облагодарствованы наши храмы в Страстные дни. Но опять-таки это относится только к русским, у греков ничего нет, кроме базара. И, разумеется, и в католичестве русские проявляют себя как русские. У меня к Пасхе будет великое утешение: здесь, в общежитии, будет совершена мною пасхальная служба, есть уже разрешение от архиепископа, и уже начинаются спевки. Кроме радости иметь свою службу, хотя и среди чужого стада, меня еще услаждает, что это будет в комнате, открытая литургия без иконостаса. Я давно уже стремлюсь к упразднению иконостаса, чтобы приблизить совершение таинства к молящимся. Если было время, когда естественно появился иконостас, теперь нужно другое, — его устранение, как не было его и в раннем христианстве. И гонение, обрекающее на катакомбы, вместе с условиями беженства, ведут к тому же. Благословен грядый во имя Господне, осанна в вышних!

 

 

24. III (6.IV). 1923.

Великий пяток.

Господь привел эти великие и святые дни проводить в К-ле. Молюсь в Хорбийской церкви среди родного русского народа. Лишен по грехам моим утешения иметь паству, но Господь дал мне утешение хотя сослужить в чужом храме. Благодарение Господу! В этих днях, в этой могучей и неотразимой стихии, затихает и растворяется все мое личное, — личная боль и боль церковная: предается на волю Божию все дела Его. Из России преж-

265

 

ние вести: казнь католического епископа, вызвавшая негодование всего мира. Но у нас, русских и православных, невольная боль и обида: почему же не было этого негодования, когда убивали русских епископов и священников? Это и в газетах, и в устах у всех: конечно, свои рубашки ближе к телу, но в этом грех и неправда к нам западного христианства. Как полон храм молящихся, как хорошо молятся; какая драгоценная жемчужина русская дуща!.. Нет ей равной и подобной.

 

 

25. III (7.IV). 1923.

Канун святой Пасхи.

Вот и пролетела Страстная неделя на чужбине. Благодаря прекрасным службам церковным, в которых и мне приходилось участвовать, и не почувствовалась чужбина, — в храме, среди русских, у себя на родине, и здесь так хорошо молятся... Хотя я провел Страстную без особого подъема — увы! их теперь у меня не бывает по грехам моим, — и притом только зрителем, а не пастырем, тем не менее чувствую полное молитвенное удовлетворение. А пасхальную службу совершу здесь, в общежитии, в комнате, — беженская служба... Нет вестей о Феде, нет из Крыма. Пусто и тоскливо. Мы здесь будем объедаться, а они там лишены насущного и, вероятно, считают редкостью каждое яйцо и каждую щепоть сахара. Тяжело и стыдно... Господи, спаси их и сохрани... В эти великие и вдохновенные службы я был совершенно захвачен православной стихией и мало вспоминал о католиках, хотя и обдумываю послание к папе относительно патриарха и русского народа. Но -это невозможно, если не приедет Федя. Так и буду считать: значит, нет на это воли Божией. Невольно думаешь и сравниваешь: конечно, в католичестве нет ни богослужения Страстной седьмицы, ни этого подъема (положим, нет его и у греков, как, вероятно, и у других славян). Это, конечно, не значит, чтобы превосходство в одном означало превосходство во всем, но есть и остается разница стилей духовных, настолько глубокая, что, м. б., она и непреодолима человечески (кажется, такова мысль о. Павла). Облатинение, конечно, мерзость пред Господом, но иное соединение возможно ли и оно и даст ли что? Иногда невольно об этом спрашиваешь себя, но отвечаешь догматически: единство Церкви мистически есть, значит, надо его искать исторически. Ищите и обрящете, такова заповедь Божия.

266

 

 

26 марта.

Пасха Христова.

Вот и Пасха на чужбине. Ночью была служба. Было хорошо и трогательно; хотя мало было народу. Молился от сердца о нас и дорогих отсутствующих, о Феде, о родине, о Церкви Божией. Утром ездил в Фанар на Патриаршую вечерню — обычный греческий парад. Узнал по дороге, что К-льский патриарх признал англиканскую иерархию и фактически установил Interkommunion, столь же произвольно, сколь еретично и неканонично, и это, кажется, подтвердили «восточные патриархи», эти вечные статисты. Со всех сторон ползет почва под историческим православием, и перед этим актом детскими шутками представляются претензии живой церкви. В греческой лавочке теперь все продается и покупается за дешевую цену, — и идет ориентация и спекуляция на англосаксов, на англ. и амер. епископов. В сущности общаться нельзя после этого с ним, а я между тем буду под его началом в Праге. Тупики отовсюду. День провел в обычной праздничной суете, посещал, принимал... От своих, от Феди никакого известия не имеем к празднику. Скорбно. Господи, спаси их, сохрани и помилуй, и умудри, дай силу...

Нет, каково: что бы завопили, если бы установился Interkommunion? с католиками, а здесь все безмолвствуют, и «народ», хранитель православия. В 40-е годы Пальмер стучался в двери православия, и от него потребовали Крещения, а теперь родные внуки Пальмера входят со всеми потрохами... Какая гниль! И благочестивый Афон, который умел скандалить в иных случаях, теперь также безмолвствует. Повидимому, вообще греческое православие выдохлось и превратилось в фольклор. Но что же делать? куда податься. А у нас или живоцерковщина или здешняя тухлость...

 

 

31. III (13.IV). 1923.

Сегодня пятница Светлой недели, — день Перекопского боя, когда Федя исчез от нас... Иду совершать литургию, молиться о нем. От него нет вестей, нет их давно и из Крыма. Хотя я и сохраняю надежду на его приезд, но он почему-то все отсрочивается. Бедный мальчик! Ему приходится, как и тогда, быть за нас искупительной жертвой. А я связан в своих движениях его отсутствием. Верно, нет воли Божией на то, чтобы я здесь шумел и «выступал». У меня все гвоздит желание обратиться к папе относительно патриарха, но я все не приведу для себя в полную

267

 

ясность, как это сделать. Боюсь, не говорит ли здесь во мне суетливость. Нашего святого страдальца ожидает его Голгофа со дня на день. Из России вести идут о голоде. Стыдно своего здесь благополучия. Эти дни обиваю пороги — собираю деньги на проезд, приходится иметь дело со скользкой Лигой Наций и др, организациями. Приходится нищенствовать. Whitemore прислал мне 15 лир, первый раз я не взял, даже с ним объяснялся, как умел но второй раз не умел отказаться. Даже подаяние от (или через) митр. Антония, к которому обратились мои неумелые благодетели, после сопротивления двухмесячного, приходится принять...

Вчера в Гарб. гимназии были разговоры и о русской революции и о народе... я невольно задумался, когда о. Леонид предложил мне вопрос — сравнение здешнего и русского благочестия. Здесь, действительно, и Страстная, и Пасха были отмечены большим подъемом. Разумеется, я мог наблюдать его только, так сказать, боком и со стороны, но было очень хорошо, как дома, т. е. по внешнему благолепию даже лучше чем дома. Но когда думаешь о российских мучениках, то на сердце ложится такая скорбь и такое чувство виновности: они так страдают... И эта тень от грядущей Голгофы патриарха. И ведь здесь, по крайней мере, в Царьграде получилась известная внешняя полировка православия («американцы, англичане», к посещению которых так наивно чувствительно относятся наши церковники), но углубления пока никакого. Вчера я в своей речи коснулся вопроса о μετανοία, об историческом покаянии и для православия. Какое страшно ответственное и творческое время, и как мы бессильны и беспомощны перед его задачами. Относительно католиков у меня сейчас складывается более спокойная и, хотелось бы надеяться, более твердая линия поведения: так как я догматически отрицаю разделение церквей, т. е. «православие» и «католичество», то нет и соединения, а должно быть сближение, органическое, но медленное и верное, которое не должно быть «приспособлением схизматиков», но действительным сближением западного патриархата и восточных патриархий, которое совершается с неотразимой силой, хотя и неприметно, даже для тех, кто не хочет и слышать о сближении. И притом не только для нас, но и для них. Они, т. е. католики, теперь, может быть, из тактики выдвигают восточный обряд, даже в Парижских храмах служат русскую службу (Евреинов), но сила и очарование восточного обряда, а, главное, мистическое значение этого биритуализма распространяется и на западных, поскольку они не комедианствуют и не лицемерят, что могут утверждать только сторонники м. Антония. Папа Пий X будто бы

268

 

боялся, что восток поглотит запад в случае соединения. Это преувеличено, но и верно, и сие да будет! Насколько нам нужна помощь западной церкви в воспитании воли, настолько же запад нуждается в нашей задушевности и глубине. Возможно ли, соединимо ли? не есть ли маниловщина? Но это есть дело Божие, толцыте и отверзят.

 

 

4 (14). IV. 1923.

Последние дни в К-ле. Беготня за визами и прощание. Неожиданно получилось чтение «У стен Херсонеса» некоторым гарбийцам, — вопреки ожиданию получилась живая, содержательная и значительная, хотя и тяжелая беседа. Я вынес для себя из суждений кое-что поучительное, что и постараюсь учесть при отделке, а самое интересное — это неподдельный ужас и скорбь у самого значительного, м. б., и задушевного из них — д-ра Серова: он говорил, что это страшнее большевизма, что это большевизм духовный, проникающий в самое существо. В сущности он прав: т. е. это, конечно, не большевизм, но это должно быть (и задумчиво) не менее радикально, чем большевизм. Но из этого разговора я еще раз почувствовал, что, конечно, мы пережили ад не для того, конечно, чтобы как спелое яблоко свалиться в руки о.о. Тышкевичей, ожидающих в сознании своей силы и правды, или в руки октябристов о.о. Сипягиных, которые отвратительны. Да и католичество ждет еще огненное испытание, недаром большевики теперь непосредственно за папу принялись. Католикам надо смириться и преобразиться не меньше чем нам, иначе, вместо великого и дивного соединения церквей, получится пошлость, — «совращение» в католичество, дальше которого, повидимому, не идет мысль католиков, хотя, флиртуя с восточным обрядом, они незаметно для себя и сами овосточиваются. Нельзя безнаказанно приближаться к России и русскому народу, — эту истину свидетельствует теперь вся зап. Европа, и, в частности, и католическая церковь. Самое ценное и утешительное (притом неожиданное для меня) в этой беседе было то, что была провозглашена желательность фактического сближения людей разных исповеданий, но одного духа и создание церковно-общественного мнения, благоприятного для этого, далее борьба с тем позорящим и вредящим церкви образом действий наших иерархов, который проявился на Карловацком соборе и далее. Т. о. я почувствовал себя даже не так одиноким. Заслуживает еще внимания пророчество Валаамовой ослицы, которою явился на этот раз

269

 

о. Вал. Руднев: он изрек, что нам, русским и славянам, предстоит еще разрыв с греками, новое разделение, после которого последует соединение с зап. церковью. Каково сказано! Здесь негодование против Фанара и разочарование в греках так глубоко, что оно не останется, конечно, без последствий и в будущем. И мое впечатление тоже таково, что православие у греков выдохлось. Но наши иерархи продолжают юлить и ухаживать за патриархом.

Уже теперь вижу, как дивно Господь ведет меня. Конст. сидение не останется для меня бесплодным, я поеду на место своего служения без той наивности, которую все-таки имел, сюда приехав, а стало быть не наделаю и тех ошибок, которые готов был бы сделать. Да и сам по себе К-ль очаровательный город, единственный в своем роде. Сегодня прощался с Софией и ездили в Эйуб, — уголок мусульманского мира, с мистикой, благочестием, молитвой, вековыми деревьями, голубями, фаянсом, — ах, какое дивное место, и насколько там больше подлинного благочестия, нежели в этом пошлом Фанаре! Насколько выше стоят мусульмане греков!

От Феди нет известий, а проникающие сюда различны и противоречивы. Одни говорят, что пароходы конфискованы, а из Крыма пишут, что поездка его все-таки готовится. Уедем его не дожидаясь, — грустно это, но ничего не сделаешь. Пока его нет, я чувствую себя связанным по рукам и по ногам. Очевидно, такова воля Божия. Здесь всюду движение против советской власти, и большое искушение поднять свой голос, но практической нужды в том я совершенно не чувствую...

 

 

8. (21). IV. 1923.

Константинополь.

Доживаем последние дни в Царьграде. Среди безумной и бессмысленной беготни за визами, за деньгами, все сильнее чувствуется и обычная предотъездная нервность, и жаль расставаться с К-лем, в котором мы видели столько добра и пережили так много. Кроме того, так и не суждено было нам дождаться Феди. Вчера было получено оттуда письмо, он все надеется выехать, но все тянется и тянется. Он остается там нашим заложником и искупительной жертвой... Сейчас иду служить в Гарб. церкви, которая меня приютила и согрела, где я провел дни Страстной седьмицы. Вчера у меня была духовная дочь О. В. Астафьева, несомненно, с данными ясновидящей и оккультной чуткостью, которая переживала прежние свои воплощения. В прежнее время

270

 

я бы на это набросился, теперь я отнесся к этому с искренним и глубоким интересом и сочувствием к ее страданиям, но меня это внутренно уже не задевает, как встарь, когда мы вместе с о. Павлом искали таких встреч и впечатлений. Тем не менее сама она все же интересная и одаренная личность. Уезжаем отсюда, как будто расстаемся и с Россией. К-ль все-таки родной и русский город, — и вот открытие, которое делает всякий русский, и я в том числе. Теперь хищники англичане стараются закрепиться, пока нет России, укрепляют Танак и пр. А мы, русские, завоевали город, побежденные и угнетенные. До сих пор мы и не знали, как взять К-ль, только твердили, что он должен быть наш по праву завоевателей. А он оказался наш по естеству духовной силы и сродства. Англичан здесь не любят, французов тоже, греков ненавидят (и поделом), но русских любят. И это так и останется, и большевики этого не истребят.

Иногда мне думается, что и крест на Софии не так мы понимаем. Грешникам дать Софию нельзя, это была бы бессмыслица истории. Перспективы русского завоевания также отошли (и слава Богу, что так!) в даль. Неужели София просто рухнет, вместе с Византией, которая окончательно рухнула в России, в «третьем Риме»? Или же — пусть это дерзновенно, но и пророчественно — полумесяц, будет время, сам склонится перед крестом, и ему уступит, но без войны, ибо войной водружать крест на Софии это греховная бессмыслица, — это-то уже ясно. Вообще, надо освободиться от политического славянофильства и церковных мечтаний цезарепапизма. List der Vernunft действует совсем иначе: она покорила России К-ль так, как не было этого во времена нашей силы и не было бы при победе, п. ч. тогда сейчас же воцарились бы помпадуры, и нас бы возненавидели, а теперь — нас любят: К-ль — наш город.

 

 

10 (23). IV. 1923.

Канун отъезда: расстаемся с Царьградом. За эти месяцы мы сроднились с ним, и уже грустно уезжать, особенно так и не дождавшись Феди. Вчера делали прогулку по Босфору, прощаясь с морем, — которое соединяет нас с родиной. Теперь уедем далеко от моря и от южного солнца. Оттуда проехали в Стамбул, посмотреть гулянье турок во время Рамадана. В Софию нас не впустили, и для гулянья было еще рано, а все-таки это сказка Шехерезады, в этой раме древнего Стамбула с его [неразб.] и мечетями. Вечером был у «гарбийцев». За это время я сблизился

271

 

и сроднился с этим приходом, так отрадно и просто бывало мне молиться в этом храме. О. Леонид дает мне сосуды для Праги награди его, Господи! В субботу совершал здесь последнюю свою литургию в Гарбе. Чарующее воспоминание о «докторицах» Власенко и Рентицкой, это ангелы доброты.

 

 

11 (24). IV. 1923.

Наконец, сегодня получил деньги и завтра едем. Благослови, Господи, путь наш, умудри, сохрани! Со смущением оглядываюсь на эти месяцы: более трех месяцев я со своей семьей имел стол, квартиру, стирку от добрых людей, от земского союза. Мне друзья и учреждения с разных сторон посылали деньги так, что я мог перебирать и кочевряжиться. Нас лечили, — и ноги, и легкие, и зубы, все даром! Так стыдно и, вместе с тем, так радостно — за Россию. И со стыдом и мукой вспоминаю о своих грехах в тот страшный голодный год в Ялте. Господи, дай мне волю и силы перестать быть тунеядцем, стать у своей межи на работе Господней...

 

 

15 (28). IV. 1923.

София. Болгария.

Вот и оставили мы сказочный Царьград и имеем дневку в маленькой Болгарии, в деловой, провинциальной, прозаической Софии, столь странно и как будто без всякого права носящей великое имя. Путешествие хотя и утомительно, но интересно. Радует и возбуждает (увы, всех, кроме, кажется, Муночки, которая, бедная, на все куксится) эта смена впечатлений, наций, костюмов. Неля радуется по-детски, вместе с Сережей. Вчера здесь купался в стихии болгар, был у здешнего декана Цанкова и у митроп. Стефана. Культура здесь русская, как русская и вся ориентация. За мною ухаживают, убеждают здесь остаться, прием самый хороший и неожиданный. Разумеется, здесь глухая провинция, но если ушибусь о зап. Европу, м. б., и здесь будешь искать приюта. Духовного в этих духовных лицах, конечно, нет ничего, особенно наряду с светоносным еп. Серафимом и вообще с русским православием. Но это люди западного покроя, и при том, хотя внешней, неглубокой, но все же европейской культуры, и этим они отличаются от коренным образом нам чуждых азиатов- греков. Митр. Стефан приятно поразил меня своим свободным, без предрассудков, отношением к католичеству: он будто бы

272

 

просто предлагал, в частном разговоре, устроить общий синод под председательством папы, а католики будто бы на это не согласились. Я ему сказал, что это должно быть предсоборным присутствием. Вчера был разговор о католичестве с В. И. Зворыкиной и с мужем ее М. И. Говорю об этом все время. Много интересного, но и вместе бабьего. По существу же очень сильное впечатление от этих рассказов остается, если не против католичества, то против Рима и, м. б., воинствующего латинства. А все-таки уже здесь у меня впечатление, что я вырвался из душной атмосферы Анастасьевского православия, в которой я задыхался, и здесь веет уже вольным европейским воздухом. Здесь греков, конечно, не выносят. Как для меня важно и поучительно, что я пожил в К-ле, сталкивался с греками и от них получил определенное впечатление, внутренно с ними покончил... Страшные вести об еп. Вениамине, который как будто потерял весь свой!..

 

 

22.IV (5.V). 1923.

Вена.

Уже третий день здесь в гостях у Гр. Н. Тр.[убецкого] и новая волна впечатлений, сведений, мыслей!.. Положительно, я приеду в Прагу иным, чем выехал из России, и, значит, Господу угодно, чтобы я себя выдержал, и как я уже иначе представляю себе теперь положение при неизменности общих заданий. Оказывается, Гр. Н. вел уже здесь важные и ответственные переговоры в Ватикане, имеет там связи, знакомства, причем ему помогает в этом его прежний огромный дипломатический опыт. Мы ведем разговоры целыми днями и в высшей степени плодотворные. Вообще удивительно приятно быть в дружеском кругу. А уж внимание, предупредительность, забота, — все это в такой степени, как я никогда не способен проявить и отблагодарить. Вчера я был в Вене с детьми. Как болит душа у меня за бедную Муночку, такую одинокую, несчастную. Как бы хотел я ей друга, и нет, и нет его: такова, верно, воля Божия... Все, что касается католиков и Ватикана, здесь получает еще более сложное и конкретное освещение. Во всяком случае я освобождаюсь от той наивности, с которой относился к вопросу, и, вместе с тем, чувствую себя гораздо тверже на своей церковной почве, стоя на которой только и можно что-нибудь сделать для Церкви и родины и можно думать о соединении церквей. Во всяком случае на католическую сторону нельзя делать каких-либо немотивированных уступок или авансов, а в то же время нужно исповедовать твердо свою веру.

273

 

Оказывается, что вопрос о соединении с Римом для Гр. Н. имеет свою 3-летнюю историю, он лично знаком с главными представителями католич. мира. Особенно выделяется кард. Мерсье, о котором он говорит как о святом. Его пастырские послания действительно проникнуты таким духом. Он также в переписке с d'Herbigny, который в настоящее время является присяжным стряпчим по русским делам и пишет о них много и усердно. Благослови, Господи, путь наш. Сегодня совершаю божеств, литургию на дому у [неразб.].

 

 

27.IV. (10.V). 1923.

Итак, завтра расстаемся с гостеприимной Веной. Много было здесь впечатлений и разговоров. Последнее и неожиданное — сборник евразийцев против католиков, в котором и мои пражские друзья и будущие духовные дети. Стало быть, разлетается иллюзия о том, что я там застану tabula rasa, на которой и буду писать свои слова. Напротив, на тяжелый крест, — борьбы и трений, еду я туда. Но да будет воля Господня, и да просветит сам Господь меня темного и слабого, как служить Церкви Его. Верно одно: даже до Праги не довез я своих наивных восторгов и вдохновений. Все так трудно — так иначе, чем я думал. Но иначе ведь и быть не могло. Московские церковные бандиты, по газетам, свергли патриарха, а за духовными палачами не замедлят и светские. Значит, новый разрыв с оф. русской церковью неизбежен, и исключительное значение получает все происходящее в церкви. Какая страшная ответственность. Господи, просвети и благослови. О Феде ничего. Господи, дай его нам увидать здесь! Аминь.

___________

274

 

 

 

Поделиться в социальных сетях: