ВЕСТНИК РСХД

№3-4(101-102) 1971

 

Один человек через призму сознания другого. Но так, ведь, всегда бывает: то, что фиксируется в мыслях, в словах, всегда есть отношение. Отец Сергий – большой человек, большого жизненного пути, как и больших, состоявшихся уже о нем, отображений. Но, по самой памяти о нем, в данном случае не безотносительно к величине, по движению сердца, хочется сохранить о нем личностный оттенок.

Военный беженец 1920-го года, в 1923 году непрошенный стипендиат Чехословацкого Государства я вместе со многими другими оказался той рыбкой, которая попалась в невод Р.С.Х. Движения. Впервые на Сазавском Съезде, и на следующем за ним я был захвачен движением-полетом очень сведущих людей, людей высокого призвания, рассеянных, как бы даже, растерянных происшедшей Российской бурей. И в этих съездах была неожиданность. Встречи, совершающееся новшество, новотворение. И тут не нужно говорить о каких-то лекторских или организаторских приемах со стороны старших и больших. Нет, – было их – к нам обращение – вопрошание. Искалась почва сердец для внушений живых. Эти съезды были сами по себе – чудесное, непреднамеренное, новообразовательное. Этот наряд и заряд Встречи, это чуда подымающих общений продолжалось немногие дни, для того, чтобы продолжаться будильно в буднях кружкового общения – изучения, которое само по себе было таким округлым, ладным для нахождения самого себя. И если съезды непреднамеренно умели запечатлеть свое дневание церковноисповедной и тайнодейственной печатью, то и кружок (Брненский) имел себя у сердца батюшки (отец Алексей Ванек, чех).

36

 

Многих избранных, не буду называть их, я встретил на порогах Христианского Движения, но не ошибусь назвать перво-первым Отца Сергия Булгакова.

Движение и было моим первым Университетом, который тогда благополучно надстраивался, наслаивался на моем, тогда основном по раннему избранию души, образовании техническом. Через десять чешских лет, в 1933-ем году, – безработный инженер, я – на Подворье Сергиевом, в ведении и ведении о. Сергия. Этот второй мой Университет, забрав меня целиком, со знаком «Единого на Потребу», не помешал мне, в учебное же трехлетие (курс был тогда трехлетний) совершить мутацию: после первого курса был я посвящен в диаконы, на втором курсе стал я иеромонахом, на третьем – настоятелем у монахини Марии, что и стало затем моим третьим Университетом: не приходское, ежедневное служение в храме самодельном, у монашек, пожизненное, составило мою священническую благую судьбу.

Трехлетие 1933-1936 при всей своей образующей напряженности было для меня вполне скоротечным, и не ставило меня в линию избрания какого-либо из предметов изучения для ученой специализации, но научный интерес во мне, сорокалетнем, упражненный знанием теоретико-техническим, как свойственное мне и мое собственное, настораживал меня в отношении всего знания академического. Так выходило, что специальности А. В. Карташева и Г. П. Федотова без труда для меня помещались в пределах гуманитарного знания, что не относилось уже к их историософским построениям. Помещать же экзегезы Священного Писания и соотносящиеся им богословские предметы в пределах гуманитарного знания, как потом в моих построениях оказалось и показалось, и совсем бессмысленно. Но, если Священное Писание есть Конструкции, вернее, – если оно священствуется в Богом созданной Конструкции, исполненной Меры и Цены; если Священное Предание есть Конструкции, а Богослужение в нем действуется Конструктивно; если в Учении Отцов есть Конструктивные построения, и, в основной линии: Константиново Храмоздательство, видение Креста, Иерархии Ареопагитик, и по следу их – Исааков, Исаака Сирина, Ангел, а затем, передача в русское последование, Софийные Храмы и назревающая, затем, русская Святоотечность; – то, для всех этих «если» русская Софиология н есть это «ТО»:  – то, что нужно для разумения, что честно перед Лицом Бога. Итак, – охватывая десяток исследований позднего отца Сергия, что же я ему скажу.

37

 

Вы возглавляли гуманитарную богословскую школу и Вы вели главный ее предмет, догматику, в пласте гуманитарного знания. – А это не есть ли ложе Прокрустово, отрубающее и саму голову Догмата. Вы, в числе трех: отец Павел, Вы и А. Ф. Лосев перед самой бурей, в предустановление победы над ней, дали Научение Истины, – Вы с ними – Учители Церкви, представители русской Святоотечности.

Говорят, что отец Сергий не только сознавал, но и мучился неспособностью своей к формальному знанию. Для громадно всеисчерпывающей содержательности своих исследований он находил только объем и литературную форму. Но этот недостаток имел сторону выгодной достаточности: делал отца Сергия проповедником: неформализованная содержательность живой мысли, при движении его богатого в Боге сердца доходила до умов и сердец: был отец Сергий славен.

Интересно, и важно сказать, что отец Павел, в знаменитом своем труде, в содержательной его цельности тоже остался при литературно-гуманитарном его исполнении и вызвал восхищение даже «патрологов»; матемологическую же оснастку привел только для решения двух частных проблем. Очевидно, что и физика его была только знанием околоположным для Богословия. Только один А. Ф. Лосев дал Дедукцию, табличную показанность Действования Трех в Софийном Четвертом, при меональном начале и в одёжке Языка.

Любя отца Сергия, в это последнее его жизненное десятилетие заимствуясь от него в содержании, я восхожу к этой ранней страничке, там в России, когда три кита софиологической мысли имели свой взаимодополнительный голос. Когда издалась Философия Имени Лосева, престала, там в России, эта голосность. Издалась, просунулась в печать, при великих купюрах, при неупоминании слова Бог и слова Ангел, небо. И вот, этот момент Лосевского последнего вскрика в Софиологии, живой и в удушении, и есть для меня вершинка Учительного Действа. Три действователя, три кита патрологии отечественной, святоотечности учительной. Жив восьмидесятилетний Лосев (на два лета старше меня) таится в основном своем Учительстве, имея алиби учительства в рамках античной философии, дозволенной. Такое же ли алиби имеет учитель основного Богословия. Хотел бы я видеть это пособие для учащихся «на батюшку», а, главное, чтобы о нем подумал сам Лосев! Не слежавшийся ли патрологический сухарь, программиро-

38

 

ванный «по предмету» изучения, опробованный в пометании старого патрологического двора. И – главенствующая академия, в профессурах, доцентурах творящая увековечение того, сфабрикованная труп о по ложность кого, яко бы для мирового парада помещена у стены Кремля.

Сознательно я существую в функции семика книг отца Сергия: Большая Трилогия, малая трилогия и Петр и Иоанн – первоапостолы. Они для меня всегда имеемая и умеемая наполненность содержания, самозаконно-творческая, самобытная. Но нужно, при этом, сказать, что это имеемое и умеемое содержание не имеет оформления числословного и языкословного. Тут во мне говорит инженер, вся сила научного устремления которого целит в конструктивную сторону софиологического охвата, в со-с-Троение.

Во первых, – Дом Премудрости, а затем уже Сама, обитающая в нем, Премудрость. Момент видения – раньше момента ведения. И когда в годах выходила та или иная книжка отца Сергия прочитав ее, я откладывал и говорил: вот тут все сказано о том что не дано в форме Все. Познавательный мой примитив говорил увидев, – скажи, сказав, – покажи. Вся моя работа – показ всего того, что у отца Сергия было – сказ. И этот сказ взят от него целиком. Кажется нет другого человека, который больше чем я, был бы благодарен отцу Сергию. Его мыслительное, смысловое присутствие в богословском содержании и меня делало доскональным в показании. Конечно моя благодарная душа имеет к нему и упреки, в основном они касаются, как уже сказано, к области представления, а не мышления.

Главным моментом кинезиса Софийной конструкции является сочетание двух представлений: представление Триады, как таковой, и представление Тетрады Творения. Построение Лосева в последовании его семи энергем есть последование Тетрадное, в определении которого, конечно, участвует и Троице-Личный и троично-Софийный принцип. В Философии Имени, уже не Лосева, а Философии Имени самого отца Сергия обнаружилось, что отцу Сергию не дано было представление Тетрадности бытия. Он всецело был под знаком Триады, и он массировал Триадное содержание, там, где было тетрадное расположение. Две главных неудачи:

в Философии Имени – спор с Кантом,

в большой Трилогии – смещенность ее в отношении Действий Лиц в Тетраде.

39

 

Если для меня «Ф. И.» Лосева была книгой символической, то до нее и на первом месте стала Критика Чистого Разума. Тетрада Канта – это тетра триад 12 категорий. Установив с несомненностью (взяв из школьной логики) тройственность суждений в каждой из сторон тетрады, он тотчас же оговаривается, что ни когда не будет известно, почему определена-определяет троичность. И чем больше Троицы он не видел, тем отчетливее выступала Тетрада: слепота Канта была благодетельной для науки: он дала: вещь вообще, вещь в себе, четверицу терминов, определяющих-определенных Богом и соответственную – для Ничто: – истиннейшее узрение при слепотствовании в его обосновании, при отсутствии малейшего луча Откровения.

Весь в осияниях Откровения не увидел отец Сергий этого Демонстратива Кантовой науки, средостение знания, и из остающихся двух отличностей Канта: антиномии и идеи (еще и паралогизм) и он и отец Павел и Лосев размножили только антиномии (потеряв строгость вывода Канта).

В средине книги Философия Имени отец Сергий делает прямое нападение на «схемы» Канта (еще его, Канта, отличие), т. е. применимость, примеримость, примиримость представлений пространства и времени к понятийным сказуемым (категориям-12). Орудием нападения он берег триаду, характеризующую предложение, – подлежащее, сказуемое, связка, напрягая ее до значения Триады Перводогмата, т. е. в Ролях Отца и Сына и Святого Духа, и сейчас же удваивает, говоря: суждение-предложение, что уже есть тетрада в Тетраде. Это – случай удивительного двоеположения субъекта, один раз в связи с объектом, другой раз – предикатом. Один раз творимая земля определяется Деяниями Неба во Отце «иже на небесех», в другой раз – совершение совершенств неба совершается творящей Землей в Духе и Деве. Таким образом, нападение отца Сергия оказывается беспредметным, и проявление его неведения Тетрады, нагромождая триадные толкования, сминает конструкции. И исключительный служитель Премудрости, во сто процентов создавший Ее содержание, не оказывается в Доме Премудрости. На путях больших мировоззрений возникают и большие недоразумения.

Цельное представление с необходимостью включает и Триаду и Тетраду, и, в конце концов, именно Тетрада несет на себе многие, но вполне счетные, отметки Триады, а в заключительном Субституте три пункта Софийного Закрепления: один, третий, в

40

 

третьем Небе – Саму Богородицу (о Величии Которой, кроме церковных прославлений, нужно спрашивать только у отцов Сергия и Павла), как Софию Третьего Неба, Софию Впасхаленой Земли, в Ней, Богородице, уже осиявшей Новотворением и Новым Именем.

В среднем Небе, небе Посредника, Христовом, Софии Крестной Небе, Субститут Жертвы Отдания и Питающей Взятости Тела и Крови.

И, наконец, в Первом Небе и во-первых, Огненного Ангела Софию Неба, Исаакова Ангела, о котором он говорит: «Горний чины в бытии – простираются от чина в чин, пока не достигнут к единству паче всех великого и могущественного Главы и основания твари. Главою же называю не Творца, но Стоящего во главе чудес дел Божиих. (слово 17)».

И еще: «Низшие учатся у тех, которые проникают на них и имеют более света; и таким образом, учатся один у других, восходя постепенно до той единицы, которая имеет учителем Святую Троицу.

И самый опять первый чин утвердительно говорит, что не сам собою учится он, но имеет учителем посредника Иисуса, от Которого приемлет и передает низшим (18). Стопроцентную, яко бы, у отца Сергия выраженность богословского содержания приходится убавить: нет у него этого Исаакова (Новгородского) Ангела. Тем более, нет его и у патрологов анти-софиан, возражавших отцу Сергию.

Это и ставит вопрос о смещении у о. Сергия трилогии большой в отношении поместности Действий Трех Лиц в Тетраде. Малая трилогия – без смещения:

Отец, – Первое Небо, – Лествица Иаковля,

Сын, – Второе Небо, -– Друг Жениха,

Дух Св. Третье Небо, – Купина Неопалимая.

Для большой: –

Отец, – Первое Небо, –

Сын, – Второе Небо, – Агнец Божий,

Дух Св. – Третье Небо, – Утешитель, аппендикс об Отце

   – Третье Небо, Невеста Агнца.

41

 

1-ое Небо       – нет тома, посвященного Институции Отца в Творении, тем более нет Его Софийной Субституции Ангелом Ототчим.

2-ое Небо       – есть том об Агнце Божием, Который уже по самому Своему Воплощению и Жертве дан не только в Институте Сына, но и Субституте Софийном, Насыщном.

3-ье Небо       – есть том – Утешитель, в Институте Духа, но и с Конститутом Церкви, в Нисхождении на Апостолов, нужно думать и на Деву, как бы Она и ни была облагодатствована в Благовещении.

– есть том – Невеста Агнца, Дева в Субституте Духа, ставшая Софией (по терминологическому преимуществу в ряду: –

Святая Сила, НАΔ, Святой Мир, НАЕ, Святая Премудрость, HAΣ), по Успении Своем, по Воскресении Своем ставшая в Пасху Сына в Теле Своем, Виновница Тела Сына, по преимуществу над Сыном, унесшим Свое Тело в Вознесении, ставшая Пасхой Всовершонной Земли усийно, субстантно, субститутно. Она больше Пасха, чем Сын. И Она больше София, чем Ангел и Причастность. И это и Ее Личный Ангел и Ее Личный Сын.

 

Но Конститут Церкви есть не только в Небе Духа и Девы. Дополним перечисление в Евхаристических категориях: –

«Сотвори»     – обращение к Отцу в Его Небе, т. е. не без субститута Ангелом («иже Херувимы»), и в Конституте служебности Апостола Петра.

«Есть Тело, есть Кровь...», – установительно субституирующие слова Институирующего Сына в Конституте служебности Апостола Павла.

«Преложив», – в Институте Духа, в Субституте Девы, в Конституте Апостола Иоанна. /«Изрядно о Пресвятей»/ /«Се сын Твой/.

 

Ради полноты Конститута Церкви, седьмая после двух трилогий книга отца Сергия должна бы называться: Петр, Иоанн и Павел – Первоапостолы. Два из них имели «на горе» на себя и

42

 

на себе отображение Преобразившегося Господа, третий получил его «на пути». И они Священнописано и Священнодейственно во-Образовали Три Источничествования ТроеЛичия, Кон-Суб-Институт Откровения Церкви в Теле и Крови Жертвы, отверзшей Софию Божественную, НΘΣ.

 

Другое замечание:

 

Отец Сергий был так много содержателен, так существенно обилен в своем Богословствовании, что видя Тетраду, руководствуясь представлением Тетрады, вы можете из его собственных строк сконструировать этот недостающий том его Большой трилогии.

Отцов отдел Тетрады -– это в лучах-путях действований Троеличия – развитие, строющее развертывание ангельских иерархий, низвергающих творимый Шестоднев Моисея. И вот, – Лествица Иакова и толкование Шестоднева у отца Сергия прекрасны, значительны неповторимо.

Да, отцу Сергию можно возражать, нужно возражать горячно, от сердца. Но, сколько я знаю, этих возражений не было в доцентском порядке, в виде диссертации. Наука школы, как таковая, всегда есть что-то такое, что определяется оценкой – очень хорошо. Научная диссертация – очень хорошо, сам представитель Ордо – очень хорошо, научный журнал – очень хорошо. Отец же Сергий был и Ордо и СверхОрдо, и доцент не решается строить свою карьеру на его критике. Отец Сергий защитил себя своей творческой значительностью, своей, как я это утверждаю по горячему, в горячей современности, – Святоотечностью.

Учитель Церкви – над учителем школы.

Мои же собственные построения – школьны, сугубо школьны, но новошкольны (для гуманитарных умов, конечно отвращающе схоластичны). И это – в притык и в упор построениям отца Сергия, отца Павла, А. Ф. Лосева.

Живы мы еще, – свидетели последнего жизненного десятилетия отца Сергия. Бывал он гостем нашей монашеской группы. И было у него какое-то удивленное, увеличенное внимание к нашим малым делам и обстоятельствам. Некоторые монахини знали его еще в Крыму в начальный период его священнического служения. «Это вам будет не по зубам,» услышала в Кореизе одна из них, тогда молодая послушница, просившая у него книгу Доброто-

43

 

любие. И вот за ней четыре десятка лет добротолюбного делания, узнанного сердцем блага.

 

И другая и третья – знали его еще в Крыму, и там и в Париже были в его окружении, и в его благом влиянии, для них незабываемом. Умирал он на руках троих монахинь тяжелым, долгим умиранием, не без момента яркого просияния (как это бывает и у других). И в нашей священнической линии произносилось прошение, кажется, им же составленное, об ускорении часа смертного.

Большое Человеческое Величит Бога: «И больша сих сотворите».

 

В днях Богоявления 1972 год

 

________________

 

 

44

Поделиться в социальных сетях: