Публикуется по монографии:

Резниченко А.И.

О смыслах имен: Булгаков, Лосев, Флоренский, Франк et dii minores. М., 2012. С.194–199

 

(Администрация сайта Ивашек.com сердечно благодарит Автора за любезно предоставленный материал)

 

 

 

«Свет Невечерний» С.Н. Булгакова:

правописание и его смысл

 

Написание названия известнейшей работы С.Н. Булгакова имеет два одинаково устойчивых варианта. Первое из них, «Свет Невечерний», где с прописной буквы пишутся оба слова, входящие в словосочетание, характерно прежде всего для самого Булгакова. Именно так он сам называет свою работу, увидевшую свет, как известно, в Сергиевом Посаде в 1917 г. Именно такое правописание используется в булгаковских текстах, написанных позднее, но тематически связанных со «Светом Невечерним», к примеру, в «Ипостаси и ипостасности», причем и в машинописной, и в опубликованной в 1925 г. – версиях этой статьи. Наконец, именно так обозначает эту работу Лев Зандер в своей фундаментальной двухтомной работе «Бог и мир». Второе написание – «Свет невечерний» – также достаточно устойчиво[1]; установить же внутреннюю логику употребления того или иного варианта названия достаточно затруднительно[2]. Выяснению того, какое написание необходимо считать более адекватным, и посвящён этот небольшой параграф.

Как указывает сам Булгаков в предисловии «От автора», название работы заимствовано из стихотворения А.С. Хомякова «Вечерняя песнь», отрывок из которого и приводит Булгаков[3]:

 

Господи! Путь наш меж камней и терний,

Путь наш во мраке. Ты, Свет Невечерний,

Нас осияй!

 

Однако это стихотворение у самого Хомякова выглядит несколько иначе. Таково он в известном издании 1969 г., цитируемом В.В. Саповым в Комментарии:

 

Солнце сокрылось; дымятся долины;

Медленно сходят к ночлегу стада;

Чуть шевелятся лесные вершины,

Чуть шевелится вода.

 

Ветер приносит прохладу ночную;

Тихою славой горят небеса...

Братья, оставим работу денную,

В песни сольем голоса...

 

Ночь на востоке с вечерней звездою;

Тихо сияет звездой золотою

Западный край.

 

Господи, путь наш меж камней и терний,

Путь наш во мраке... Ты, свет невечерний,

Нас осияй![4]

 

В мгле полунощном, в полуденном зное,

В скорби и радости, в сладком покое,

В тяжкой борьбе –

 

Всюду сияние солнца святого,

Божия мудрость и слава и слово –

Слава тебе!

 

И таково оно – во всех дореволюционных изданиях стихотворений Хомякова, начиная с первой публикации «Вечерней песни» в первом номере «Русского Богатства» за 1856 г.:

 

Солнце сокрылось, дымятся долины,

Медленно сходят к ночлегу стада,

Чуть шевелятся ночные вершины,

Чуть шевелится вода.

 

Ветер приносит прохладу ночную,

Тихою славой горят небеса.

Братья, оставим работу дневную,

В песню сольем голоса:

 

«Ночь на востоке с вечерней звездою,

«Тихо сияет звездой золотою

«Западный край».

 

«Господи! Путь наш меж камней и терний,

«Путь наш во мраке: Ты, свет невечерний,

Нас осияй!»

 

«В мгле полунощной, в полуденном зное,

«В скорби и радости, в сладком покое,

«В тяжкой борьбе»,

 

«Всюду сияние солнца святого,

«Божия мудрость, и сила, и слово,

«Слава Тебе!»

 

Различие в правописании – очевидно. Неточная цитата Булгакова, с отточиями после слов «во мраке», позволяет считать обращение «Ты» началом нового предложения, поэтому передача сакрального смысла словосочетания «Свет Невечерний» прописными начальными буквами каждого из слов, представлялась Булгакову, да и его последующим читателям, вполне уместной. Замена двоеточия на точку, так же, как и замена слова «песню» (единственное число) на «песни» (множественное число) с последующим снятием кавычек, которые указывали на то, какая именно песня имеется в виду, так же, как и отсутствие запятых при перечислении «Божия мудрость, и сила, и слово», т.е. при перечислении достаточно общеупотребительных и традиционных Божественных имен, в советском издании этот сакральный смысл практически снимала, низводя по сути религиозный символ до статуса поэтического образа. Однако и в советском издании Хомякова, цитируемом В. Саповым, есть указание самого же Хомякова на литургический источник и темы стихотворения, и, отчасти, словосочетания «Свет невечерний»[5]: это известное церковное песнопение «Свете тихий», или «Вечерняя песнь Сыну Божию», входящее в вечерню. В данном случае текст этот так важен, что я позволю себе привести его целиком:

 

Свете тихий святыя славы Безсмертнаго Отца Небеснаго Святаго блаженнаго Исусе Христе! Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поем Отца, Сына и Святаго Духа, Бога. Достоин еси во вся времена пет быти гласы преподобными, Сыне Божий, живот даяй, темже мир Тя славит[6].

 

Действительно, не текстуально, но интонационно «Вечерняя песнь» Хомякова и «Вечерняя песнь Сыну Божию» очень близки. Еще более близка она – также по интонации – заключительным фразам предисловия «От автора» к «Свету Невечернему»: «в жизни час вечереющий на небосклоне духовном тихо восходит “звезда светлая и утренняя”, и дальний доносится благовест из храма Света Незаходимого. Но зноем палящим томит еще день, круто подъемлется в гору кремнистая стезя, трудный видится путь впереди...»[7]. Однако конструктивное отличие несомненно: «Свете тихий», так же, как и «Вечерняя песнь» Хомякова, и так же, как булгаковское предисловие, действительно говорит нам о пути, об усталости, о закате, но и об усталости от «света вечернего», которому, собственно, и противопоставляется «Свете тихий святыя славы Безсмертнаго Отца Небеснаго Святаго блаженнаго Исусе Христе»[8]. Истоки этого противопоставления, по-видимому, тесно связаны с истоками понятия «свет» в той традиции, к которой Булгаков так настойчиво требует обратиться: к православной богословской традиции, точнее, к ее метафизическим основаниям.

В греческой патристике одним из первых авторов, попытавшихся рационализировать интуицию Света, был Псевдо-Дионисий Ареопагит. Согласно Ареопагиту, Бог, с одной стороны, выступает как абсолютно непознаваемое, абсолютно трансцендентное миру. Бог есть Мрак, нечто, к чему неприменимы никакие предикаты. Но в это же время «Божественный Мрак – этот тот неприступный Свет, в котором, как сказано в Писании, пребывает Бог»[9].

Выступая и как Мрак, и как Свет, Бог есть и «безымянное», и «достойное любого имени», но «безымянность» его особого рода: «безымянным почитают Его по той причине, что само Богоначалие в одном из таинственных видений символического богоявления, порицая вопросившего у него «Каково твое имя», ответило следующее, словно отлучая себя от всякого познания: «ну что ты спрашиваешь меня об имени моем? Оно ведь странно». В самом деле, – пишет Дионисий, – не странно ли имя, которое превыше всякого имени, безымянности, которая превосходит все, именуемое именем как в этом мире, так и в будущем?»[10] Это, скорее, не без-имянность, а сверх-имянность, над-имянность. Бог есть трансцендентная причина и начало всего сущего, присутствующая в мире не существом своим, но в своем Промысле, в своих силах и энергиях, и именно в этом своем самооткровении миру Бог познаваем и постижим. Бог как бы «исходит из себя», постоянно переходя в мир, однако в то же время остается неподвижным и неизменным.

Для прояснения этого образа Дионисий использует как неоплатонический символ круга, в центре которого сходятся все лучи – «образ ума», по Проклу, так и неоплатонический же образ света, впрочем, к тому времени уже усвоенный греческой церковной традицией, в частности, каппадокийцами: свет есть образ блага, к этому лучезарному свету стремится весь тварный мир, и только через причастие этому свету тварь существует и живет, она как бы пронизана лучами духовного и умного Света. Однако и заметно конструктивное различие между метафизикой света неоплатоников – и метафизикой света Дионисия Ареопагита: свет, трактуемый в более поздней греческой богословской традиции, в частности, Иоанном Дамаскиным (который, к слову, не был неоплатоником а, скорее, аристотеликом), как «предвечный совет Божий о мире»; образ мира в Боге и воля Бога о мире, есть мир энергий, а не мир «умов», как в неоплатонической традиции[11]. Еще сильнее выражена демаркационная линия между «умным светом» неоплатоников и энергетической трактовкой света у свт. Григория Паламы, греческого богослова XIV века, чье творчество, безусловно, было хорошо известно Булгакову[12].

 

Какое вернейшее пророческое слово вы приняли после созерцания света, боговидцы? – писал Палама. – Какое же, если не то, что «Бог облекается в свет как в одежды»! – «И вы хорошо делаете, говорит апостол, “держась этого пророческого слова как светильника, светящего в темном месте, пока не воссияет дневной свет» – какой дневной свет? Конечно же воссиявший на Фаворе! – «... и взойдет утренняя звезда» – какая утренняя звезда? – Конечно же осиявшая там Петра с Иаковом и Иоанном. «Пока не взойдет утренняя звезда» – где? «В сердцах наших» (2 Пет 1, 18–19)[13]. Не ясно ли, что этот свет светит теперь в сердцах верных и совершенных? Не ясно ли, что он безмерно превосходит свет знания? И не только от знания добываемого эллинской наукой <…> но и от знания божественных Писаний свет этого видения отличается настолько, что свет знания сравним со светильником, светящем в темном месте, а свет таинственного видения – с сияющей днем утренней звездой, то есть с солнцем[14].

 

Образный и концептуальный строй достаточно отчетлив: если «свет вечерний», т.е. свет, зажигаемый, используемый вечером, «свет вечера», есть свет знания, «гнозиса», который Булгаков впоследствии назовет «лжеименным»[15] – или свет сознания и знания вообще, то Свет невечерний – это свет Фаворский, который может быть реконструирован в системе Паламы не как гносеологическая, а как онтологическая категория, на языке философии – как данность трансцендентного в наличном и историческом бытии. Не это ли различие в трактовке категории «свет» нашла свое отражение в правописании выражения «Свет Невечерний»[16]? В русском языке написание слова с прописной буквы отражает уникальность обозначаемого этим словом имени или события, и в данном случае речь идет о действительно уникальном, абсолютно неповторимом событии – о Преображении Господнем. Изменение гносеологического статуса категории «свет» на онтологический, зафиксированное в таком правописании, отчасти отражает «декадентский», модернизаторский характер религиозного поиска Булгакова 10-х гг. ХХ века; лет, когда слишком многие слова обозначались таким образом (достаточно вспомнить поэзию Бальмонта и Блока); когда фактически размывалась грань между духовностью в гегелевском, шеллингианском или романтическом смысле – и духовностью в смысле Духа Святого[17], – но и выражает желание эти сферы (разные сферы духовности) разграничить. Последующие же трансформации метафизики Булгакова в 20-е годы связаны и с использованием паламитской онтологической модели (Бог-Троица – мир энергий – тварь как различные статусы бытия) («Ипостась и ипостасность»), и с пафосом установления жесткой дистинкции между «светом гнозиса» и «Светом Невечерним» («Трагедия философии»), что только подтверждает правомерность моей трактовки.

 

 



[1] Так, С. Хоружий и И. Роднянская употребляют первый (см., напр.: С.С. Хоружий. Вехи философского творчества о. Сергия Булгакова // Соч.: В 2-х тт. Т.1. М., 1993. С. 5 и др.; И.Б. Роднянская. Чтитель и толмач замысла о мире. С. 9 и др.), а В. Сапов, С. Половинкин и Е. Евтухова – второй вариант правописания названия работы. (См.: В.В. Сапов. Комментарии // Свет невечерний. М., 1994. С. 365 и др.; С.М. Половинкин. Путь к храму. С.9 и др.; Catherine Evtuhov. The cross and the sickle. P. 175 и др.).

[2] Примером двойного употребления в рамках одного издания может служить знаменитая библиография К. Наумова (Serge Boulgakov. Bibliographie / Сергей Булгаков. Библиография / Сост. К. Наумов. Париж, 1984), где в «Préface», написанном Константином Андрониковым, данное словосочетание пишется как «Свет невечерний» (Р. 18), а в тексте самой библиографии – как «Свет Невечерний» (Р. 118, 128 и др.).

[3] В данной и последующих цитатах дореволюционная орфография (в отличие от пунктуации) не сохранена. Стихотворение Хомякова и комментарий к нему, кроме случаев, особо оговоренных, цитируется по: А.С. Хомяков. Стихотворения и драмы. М., 1969.

[4] Примечательно, что в переиздании «Света Невечернего» 1999 г., это же стихотворение, при отсутствии иных текстологических различий, цитируется с использованием булгаковского правописания: «... Ты, Свет Невечерний» // Сергей Булгаков. Первообраз и образ. СПб., 1999. Т.1. С. 360.

[5] В автографах стихотворение «Вечерняя песнь» имело еще и такие варианты названий, как «Вечер» и «Вечерняя песнь. Свете тихий», что и указано в комментарии к стихотворению (С.568).

[6] См., напр.: Молитвослов. Издательство Московской патриархии. М., 1970.

[7] СН. С.6.

[8] Ср. также комментарий к этому же богослужебному тексту свящ. П.А. Флоренского в «Столпе и утверждении Истины» («Письмо четвертое: Свет истины»): «Господь Иисус – кроткий, тихий свет от святой славы бессмертного, святого, и потому блаженного Отца Небесного. Но он, это тихое Солнце миру, взошло на земле и потом закатилось, снова стало как бы не с нами. Мы видели свет этого закатного солнца и в нем, в свете этого Света «узрели свет» Присносущной Троицы. Поэтому и воспеваем теперь Ее – Отца, Сына и Святого Духа – Бога; Сына же Божия, тем присносолнечным просветлением твари дающего жизнь миру, мир славит в благодарных песнопениях» (Свящ. П.А. Флоренский. Столп и утверждение Истины // Свящ. П.А. Флоренский. Соч.: В 2 т. Т. I. М., 1990. С. 97). Отметим, однако, что Флоренский, в отличие от Булгакова, не разделяет «свет вечерний» от «света невечернего» (для него это варианты света Христова) – и «свет разума» от света Фаворского. (См.: Там же. С. 96).

[9] Псевдо-Дионисий Ареопагит. Письмо Дорофею Диакону // Мистическое богословие. Киев, 1991. С. 12. Дионисий использует здесь известный фрагмент из Первого послания к Тимофею ап. Павла, глава 6, стих 16: «Единый имеющий бессмертие, Который обитает в неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и видеть не может. Ему честь и держава вечная! Аминь».

[10] Псевдо-Дионисий Ареопагит. Божественные имена // Мистическое богословие. С.20

[11] По-видимому, устойчивое словесное выражение «свет/светильник разума», которое так активно употреблялось в философских трудах, литературе и речи Нового времени, берет свое начало именно в неоплатонической трактовке понятия «свет» с ее редукцией к «умному», рациональному, когнитивному началу; онтологический же оттенок понятия, который, несомненно, есть у Прокла, в этой трактовке исчезает.

[12] Так, в письме о. П. Флоренскому от 15 февраля 1914 г. Булгаков писал: «Занимаюсь Григ<орием> Паламой, стал думать, что издание перевода некоторых основных его трактатов (...) было бы теперь нужно и своевременно и в смысле языка тоже не трудно, лежит в пределах компетенции профессоров Дух<овной > Ак<адемии> (м<ожет> б<ыть>, в Казани есть?)» (Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым. С. 78.

[13] Второе соборное послание ап. Петра, глава 1, стих 18–19: «И этот глас, принесшийся с небес, мы слышали, будучи с Ним на святой горе. И притом мы имеем вернейшее пророческое слово; и вы хорошо делаете, что обращаетесь к нему, как к светильнику, сияющему в темном месте, доколе не начет рассветать день и не взойдет утренняя звезда в сердцах наших».

[14] Свт. Григорий Палама. Триады… С.208.

[15] Ср.: «И посему София есть мудрость, истинный, не лжеименный гнозис, она есть истинность истин, красота красот» (ИИ. С. 36).

[16] Что, кстати говоря, противоречит и современному церковному правописанию данного словосочетания: «Яже Свет невечерний рождшая, душу мою ослепшую просвети» – Молитва 7-я ко Пресвятой Богородице, входящая в утреннее молитвенное правило (соответствие указано Т.Н. Резвых).

[17] Трактовка, предложенная М.А. Колеровым.

 

Поделиться в социальных сетях: