ИГУМЕН ГЕННАДИЙ (ЭЙКАЛОВИЧ)

 

 

ДЕЛО ПРОТ. СЕРГИЯ БУЛГАКОВА

(ИСТОРИЧЕСКАЯ КАНВА СПОРА О СОФИИ)

 

 

Сан-Франциско, 1980 г.

 

 

OPYRAGHT BY THE AUTOR

Склад издания:

George Benigni P. O. Box 78. Carmel Valley,

CA 93924 U.S.A.

 

СОДЕРЖАНИЕ:

ИСТОРИЧЕСКАЯ КАНВА СПОРА О СОФИИ

ПРИЛОЖЕНИЕ 1-е

Акт Совещания Епископов Православных Русских Церквей в Западной Европе от 26, 27 и 29 ноября 1937 г., рассматривавших богословские мнения проф. С. Н. Булгакова о Св. Софии, Премудрости Божьей.

ПРИЛОЖЕНИЕ 2-е

Особое мнение: Г. Флоровский, С. Четвериков. 6. VII. 1937.

ПРИЛОЖЕНИЕ 3-е

Обращение к митр. Евлогию Комиссии преподавателей Православного Богословского Института в Париже по поводу указа митр. Московского Сергия, содержащего осуждение богословского учения проф. прот. Сергия Булгакова

 

 

Историческая канва спора о Софии

Каковы tempora, таковы и mores. История Церкви знает разные отношения к инакомыслящим: от Павлового «подобает и ересям быть, чтобы выявились искуснейшие», до инквизиционного «пусть лучше тело сгорит, лишь бы душа спаслась».

Отрадно отметить, что римо-католическая Церковь от крайности второго, инквизиционного, средневекового полюса снова вернулась к полюсу Павловому, толерантному. На втором Ватиканском Соборе была выдвинута концепция позиции диалога по отношению к инакомыслящим и инаковерующим, выражающаяся, между прочим, по отношению к первым в том, что практика отлучения от церкви за инакомыслия — анулируется. На первый план выдвигается личное отношение к инакомыслящему, основывающееся на сознании, что каждый человек есть сын Божий, актуальный или потенциальный, к которому надо относиться с терпением, любовью, сожалением и сочувствием, а не с ненавистью, враждой и наказанием. В мысль принципа — «кто не против вас, тот за вас» (Мак. 9:40).

Связь времен с нравами имеет свое частичное отражение в явлении моды, которая проявляется не только в области одежды, но и в способе мышления. В области богословия были разные веяния или направления: гностиков, апологетов, патристики, схоластики... и для каждого из этих периодов можно найти их отличительные черты. Дух эпохи как бы налагает свою печать на все области жизни. В эпоху вселенских соборов в моде были богословские прения и обличения в ересях. Этим занимались не только призванные к этому клирики и философы, но и цари, и торговцы на площадях, а иногда и остервенелые толпы мало-образованных монахов-пустынников, физической силой пытавшихся убеждать оппонентов в их неправомыслии. Не всегда сила оказывалась на стороне истины (ср. историю александрийского монашества).

1

 

Одним из излюбленных тогда приемов спора, когда не стало аргументов, и когда надо было устранить или «докончить» оппонента — было анафематствование. Анафематствовали друг друга православные святители, анафематствовали друг друга и главы восточной и западной церквей. История показала впоследствии цену некоторых анафем... Но и тогда бывали случаи, что анафематствовалось учение, но щадилась личность, как например, в случае Оригена. На некоторых учениях до сих пор лежат анафемы, так сказать, по инерции, ибо произнесены они были в атмосфере злобы дня и накаленных страстей (напр, некоторые концепции Иоанна Италоса, XI века). Поносили друг друга и святители, канонизованные впоследствии Церковью. Но мы знаем также и отдельные мнения св. отцов и учителей Церкви, не осужденные ею, хотя и не совсем православные по существу.

Истина Церкви шире отдельных учений. Если правдиво выражение, что интерконфессиональные перегородки не доростают до неба, то mutafis mutandis можно сказать, что человеческие анафематствования не долетают до Бога.

 

* * *

Как следует понимать слова ап. Павла о том, что и ереси могут быть полезными? Во-первых, инакомыслие может обогатить учение, создав новую разновидность устоявшегося мнения, т. е. в порядке развития, расширительного толкования и, во-вторых, в диалектическом порядке, когда ересь занимает место тезиса (или антитезиса), преодолевая который церковное учение приходит к новому синтезису. Классическим примером первого случая является учение о «восстановлении всяческих» (апокатастазис), второго же спор между Кириллом Александрийским и Несторием, завершившийся антиномически в формуле Халкидонского Собора.

Когда ересь (в смысле инакомыслия) переходит допустимые границы, т. е. нарушает основные принципы вероучения, тогда Церковь выносит осуждение лжеучения, либо рассмотрев его на фоне существующих догматов, либо в противовес ереси формулирует новый догмат. Такова процедура установления догматов в православной Церкви, в римо-католической же Церкви догмат бывает провозглашаем в результате положительного развития богословского мнения.1)

______________________________

1) Слово «ересь» происходит от греческого слова «эрео», имеющего 14 значений. Имя сущ. «эредис», означает, между прочим, свободу выбора, избрание, стремление, направление, школу, учение, изобличение. Родственное «эрис» означает: схватка, спор, состязание, соревнование.

Догма имеет три основных значения: 1) мнение, взгляд, 2) постановление, решение и 3) учение, положение. В русском языке догма (догмат) означает основное положение учения о вере, принятое всей Церковью. Смысл же «мнения», «взгляда» теперь выражается греческим словом «теологумен». Церковь готова терпеть теологумены, т. е. различные толкования догматов, которые, сами по себе, обязывают всех членов Церкви.

2

 

Каким же образом высказывается православная Церковь относительно тех или иных учений?

В ней нет особо выделенного органа, который бы на путях указов, единоличных или коллегиальных, решал непререкаемо и окончательно вопросы вероучения. Принцип Roma locuta causa finita присущ западной Церкви, в лице ее первоиерарха, наделенного атрибутом непогрешимости в делах веры. Согласно православному принципу соборности дела веры решают вселенские и поместные соборы, причем решения их должны быть апробированы (явно или молчаливо) всей православной Церковью (письменным путем либо через невозражение).

Рассматривая «дело» о. Сергия Булгакова в свете этих канонических предпосылок мы пришли к убеждению, что с формальной точки зрения осуждение его учения митрополитом Сергием, местоблюстителем московского патриаршего престола, и Архиерейским Синодом Русской Зарубежной Церкви, не имеет характера всеправославного осуждения его учения, как ереси, и поэтому является выражением лишь частного богословского мнения их составителей.

Как же это могло случиться?

 

* * *

Большую роль в «деле» прот. С. Булгакова сыграла психологическая установка его противников, на которую, в свою очередь, давила политическая обстановка, в которой обрелась русская по-революционная эмиграция. Духовенство русской православной Церкви, только что пережившее шок развала России, возникновения живоцерковничества и яростного наступления на церковь марксистского безбожия, испуганно стремилась занять охранительные позиции традиционного храмового благочестия и «синодального» богословия. Конечно, не все связывали дело Церкви с делом государства или династии, но «горячим» патриотам казалось, что между этими тремя реальностями имеется теснейшая связь, граничащая с отношением тождества. На фоне страшного настоящего и неведомого будущего невольно идеализировалось прошедшее. При такой эмоциональной установке почти всякое проявление свободной мысли считалось нежелательным новшеством, новаторством, модернизмом и рассматривалось как измена церкви и родине.

3

 

С самого начала двадцатых годов в эмиграции образовалась сложная обстановка в результате переплетения мотивов церковных, национальных, политических, личных... В результате — раскол на три церковных юрисдикции. Митрополит Евлогий, порвавший с Синодом Зарубежной Церкви, налаживает отношения с Московской патриархией, но затем порывает и с ней и переходит в подчинение патриарха Константинопольского. Тем самым он вооружил против себя Москву и Карловцы. Все его начинания, а основание Св. Сергиевской Духовной Академии в Париже в частности, встречаются с априори-неприязненной критикой идейных и административно-юрисдикционных противников. Положение усугубляет факт, что формально деканом, а фактически — главой Академии, известной также под названием Русского Православного Богословского Института в Париже, назначается прот. Сергий Булгаков, имевший многочисленных противников и недоброжелателей независимо от его богословских сочинений. Из-за его марксистского прошлого многие эмигранты осуждали его заранее, поступая в духе известной поговорки: «Берегись его: то-ли у него украли, то-ли он украл!». Бердяева называли большевиком, также Федотова, а Карташева считали опасным для церкви человеком. Богословский Институт, объединивший в своем факультете лучшие богословские и философские умы эмиграции, был бельмом на глазах ретроградных кругов не только враждебного лагеря, но и своего.2) Получалось ситуация, что удар по одной мишени — о. Сергию Булгакову, приходился ударом и по другой — митр. Евлогию (как раньше учили солдат: коли штыком, бей прикладом!). И если это делалось не всегда сознательно, то подсознательно — несомненно.

На «деле» о. Сергия Булгакова, кроме всего вышесказанного, отразилась извечная вражда между двумя психологическими типами или установками: с сохранением должных пропорций ее можно сравнить с отношением фарисеев (ревнителей и саддукеев (вольнодумов) эпохи Иисуса Христа...

Религиозная ревностность, сама по себе, явление положительное. Но, устанавливаясь на уровне инстинкта, она легко перерождается в страстность и, не преображенная духом любви, часто становится опасным фанатизмом.3). Преображенная любовью, она становится толерантностью: это есть плод духовной культу-

__________________________

2) Напр, епископ Мефодий (Кульман), деятельный и благостный архиерей в епархиальном быту, в интеллектуальном отношении являл собой тип гносимаха. «Активный столп здешнего «мракобесия» еп. Мефодий с кафедры проповедует недопустимость никакого богословского творчества, никакой науки с прозрачными намеками на нашу Академию» (из письма А. В. Карташева от 16. 6. 1959 г.).

3) См об этом в книге А. В. Карташева, «Воссоздание Св. Руси», Париж, 1956, стр. 7-14.

4

 

ры. Не следует, конечно, смешивать терпимости с индифферентностью, представляющей собой другой полюс по отношению к фанатизму.

Среди грехов, совершаемых подвижниками, аскетика особо выделяет «прельщение праведностью». Это тонкое искушение постигает не только ханжей, но и опытных на поле духовной брани монахов. Оно выражается в том, что продвинувшийся далеко на лестнице добродетелей монах заболевает чувством удовлетворенности своими достижениями, гордыней, и начинает озираться вокруг себя и подмечать отрицательные черты, подлинные или воображаемые, в своих ближних. Такие люди, на подобие фарисеев, «снедаемых ревностью по доме Господнем» (Пс. 68:10) преисполняются чувством собственного достоинства, духом обличительства и непримиримости к грехам окружающих. Этим отличаются, между прочим, сектанты и члены «Русской Зарубежной Церкви».

Мы далеки от того, чтобы утверждать, что в «деле» о. Сергия Булгакова сыграли главную роль вышеприведенные мотивы. Конечно, в основу спора легло богословское разномыслие. Но мотивы, о которых была речь, окрасили все дело в специфические тона и значительно повлияли на его «оформление».

 

* * *

Хронологическая канва спора о Софии была следующая.

В 1924 г. митрополит Антоний (Храповицкий), глава Зарубежной Церкви, поместил в «Новом Времени» статью, в которой обвинял русских софиологов вообще, а о. Павла Флоренского и о. Сергия Булгакова в частности, в том, что они учат о «четвертой женской ипостаси во Св. Троице» и тем основополагают новую ересь. С его «легкого пера» (а митрополит Антоний любил не только красные, но и крепкие словца) это необдуманное и явно шаржированное выражение нашло живой отклик в среде, неприязненно настроенной по отношению к о. Сергию.

Убедившись в том, что такая формулировка нанесла вред о. Сергию Булгакову в размерах, непредвиденных ее автором, митр. Антоний по своему почину послал письмо в редакцию «Вечернего Времени» (13/XI, 1924 г., Нр. 170) следующего содержания:

5

 

«На днях я узнал, что я невольно явился причиной огорчения уважаемого и любимого мною протоиерея С. Н. Булгакова, который заявил протест в газете «Вечернее Время» против указания на него, как последователя соловьевской идеи о мнимой Четвертой Ипостаси Св. Троицы — Софии и совершенно отрицает свое соприкосновение с таким ложным учением, в чем, впрочем, его укорял, сколько помню, и кн. Е. Н. Трубецкой. Во всяком случае, не имея никаких оснований не доверять о. Сергию, я, не входя в рассуждение о том, теперьли он только освободился от такой ошибочной мысли о Четвертой Ипостаси, или эта мысль ему была чужда и раньше, от души приветствую и его православие, и его благочестивую настроенность, и его доброе влияние на верующих студентов, и желаю ему всяческих успехов на ученом и пастырском поприще деятельности».

Письмо это, несколько двусмысленное, ничего уже не помогло.

Нельзя не отметить, что, к сожалению, о. Сергий дал повод к таким богословским слухам. Его любовь к некоторому красноречию была причиной тому, что он не взвешивал строго выражений, иногда противоречил себе, беспечно пользовался некоторыми образными оборотами речи, одним словом — «был достаточно неосторожен в своих формулах», как это справедливо отметил и о. В. Зеньковский.4) Он действительно, еще будучи мирянином, и вероятно не предполагая, что ему в жизни придется предстать перед строгими судьями, написал нечто такое, что при малейшем фразеологическом сдвиге (напр, при написании его слова с большой, а не малой буквы, или при пропуске кавычек) могло вырасти в то, о чем писал митр. Антоний. Приведем этот отрывок:

«Ангелом твари и Началом путей Божьих является св. София. Она есть любовь Любви. Божественное триединство, Бог-Любовь, в Своем замкнутом, самодовлеющем, вечном акте Божественной, субстанциальной Любви, внеполагает (в смысле метафизической внеположности) предмет этой Божественной Любви, любит его и тем изливает на него животворящую силу триипостасной Любви. Конечно, этот предмет любви не есть только абстрактная идея или мертвое зеркало, им может быть только живое существо, имеющее лицо, ипостась. И эта любовь есть София, вечный предмет Любви Божией, «услаждения», «радости», «игры». Нельзя мыслить

________________________________

4) Прот. Василий Зеньковский, «История русской философии», Имка-Пресс, 1948 г., т. 2-й, стр. 444.

6

 

Софию, «Идею» Божию, только как идеальное представление, лишенное жизненной конкретности и силы бытия. То, что Бог существенно и поэтому предвечно, вневременно представляет (отлично сознаем всю неточность этих выражений, но пользуемся ими за отсутствием надлежащих для того слов в языке человеческом), надо мыслить в смысле реальнейшем, как ens realissimum, и именно такой реальнейшей реальностью и обладает Идея Бога, Божественная София. София не только любима, но и любит ответной Любовью, и в этой взаимной любви она получает все, есть ВСЕ. И, как любовь Любви и любовь к Любви, София обладает личностью и ликом, есть субъект, лицо или, скажем богословским термином, ипостась; конечно, она отличается от Ипостасей Св. Троицы, есть особая, иного порядка, четвертая ипостась. Она не участвует в жизни внутрибожественной, не есть Бог, и потому не превращает триипостасности в четвероипостасность, троицы в четверицу. Но она является началом новой, тварной многоипостасности, ибо за ней следуют многие ипостаси (людей, ангелов), находящиеся в софийном отношении к Божеству. Однако сама она находится вне Божественного мира, не входит в его самозамкнутую, абсолютную полноту. Но она допускается в него по неизреченному снисхождению любви Божьей, и благодаря тому она открывает тайны Божества и Его глубины и радуется, «играет этими дарами перед лицом Божиим. Жизнь Св. Троицы есть предвечный акт самоотдания, самоистощения Ипостасей в Божественной Любви. Св. София тоже отдает себя Божественной Любви и получает ее дары, откровение ее тайн. Но она отдается иначе, чем Божественные Ипостаси, Которые неизменно пребывают единосущным Божеством, исполняют Себя Им и Его Собою. София же только приемлет, не имея что отдать, она содержит лишь то, что получила. Себяотданием же Божественной Любви она в себе зачинает все. В этом смысле она женственна, восприемлюща, она есть «Вечная Женственность» (...) «Четвертая ипостась» приемля...» и т. д.5)

В этом отрывке имеются все инкриминируемые, митр. Антонием о. Сергию выражения, однако в слегка измененном виде: не «женская ипостась», а «женственность»: не «Четвертая женская ипостась во Св. Троице», а «ипостась», «четвертая ипостась»; в одном месте действительно имеется «Четвертая ипостась», но заглавная

_______________________________

5) Сергей Булгаков, «Свет Невечерний», Сергиев Посад, 1917 г., стр. 212.

7

 

буква стоит потому, что это начало предложения, второе же слово — с малой буквы. И, что наиболее важно, везде имеются оговорки, смягчающие эти выражения, выставляющие их в качестве приблизительных понятий, аналогичных, которые трудновыразимы на богословском языке. Эта словесная и смысловая расслойка в тексте о. Сергия нейтрализовала жгучесть этих слов, как это бывает в случае нескольких капелек яда распущенных в стакане воды.

Интеллектуально-щедрый о. Сергий разбрасывал свои мысли, подчас, целыми пригоршнями, как бы не заботясь о том, что вместе с зерном иногда захватывал и плевелы. Иначе я не могу объяснить следующего за вышеприведенным текстом абзаца:

«В этом смысле (т. е. отнюдь не языческом) можно, пожалуй, выразиться о ней (Софии, прим. и. Г.), что она «богиня», — то таинственное существо, которое предки наши иногда изображали на иконах св. Софии именно как женское существо, однако отличное от Богоматери».6) Дальше, в этой же самой сноске о С. Булгаков ссылается и на Соловьева, который, в одном из своих софийных стихотворений писал, что будучи мистически одаренным ребенком он увидал однажды в ночном тумане богиню, т. е. Софию. «Трудно предположить, чтобы выражение «богиня» в применении к Софии у Вл. Соловьева было здесь обмолвкой или только поэтическим образом, а не точным выражением его мысли» — добавляет там же о. Сергий. Спрашивается, как же можно воображать «богиню» в «не-языческом смысле»? Христианство не знает никаких «богинь». К чему понадобилась о. Сергию эта опасная символика и персонификация?

Вместо того, чтобы отказаться от такой двусмысленной формулировки, данной им в «Свете Невечернем», после возникновения богословских пересудов, о. Сергий попытался объяснить свою точку зрения в этюде п. н. «Ипостась и ипостасность»7). Этюд этот, по существу, не внес ничего нового в учение о Софии: о. Сергий категорически отрицал в нем мысль, что София является Четвертой Ипостасью в Св. Троице, однако о самой Софии продолжал учить неясно и сбивчиво. Итак, напр., вопреки утверждению выше, что София «не участвует в жизни внутрибожественной», или что «надо строго различать Софию от сущности Божией или природы»8)

о. Сергий впоследствии уже писал, что «божественная

____________________________________

6) Там же, стр. 213.

7) В сборнике статей, посвященных П. Струве, Прага, 1925 г., стр. 353-371.

8) «Ипостась и ипостасность», стр. 360. Там же.

8

 

София есть ничто иное, как природа Божия», «усия», «божественный мир, божество в Боге, природа в Боге».9)

Отрицательный отзыв об этом этюде дал архиеп. Феофан (Быстров). Специалист по аскетике и сам аскет, он не был человеком смелым ни в практической жизни, ни в богословии. «Он всюду видел происки масонов и подозревал в неправомыслии не только о. Булгакова и еп. Вениамина, но даже и самого митр. Антония», — вспоминает о нем Н. М. Зернов10). На соборе епископов в 1926 г. архиеп. Феофан в своем докладе о софиологии, высказался отрицательно об этом учении, определив его как догматическое новшество.

В марте 1927 г. митр. Евлогий получил из Архиерейского Синода Зарубежной Церкви послание, в котором советовалось обратить внимание на учение прот. Сергия Булгакова. По желанию митр. Евлогия о. Сергий написал «Докладную записку», в которой он опровергал утверждения послания и со всей решительностью подчеркивал, что он никак не вносит четверицу в Св. Троицу, ибо считает это «богохульством и нелепой ересью».11)

В этой «Записке» мы снова встречаемся с примером некой текстуальной безалаберности. Возражая архиеп. Феофану, о. Сергий, между прочим, пишет: «В докладе собору епископов 1926 г. архиеп. Феофан приводит мои слова, где я характеризую Премудрость Божию (в согласии с моим пониманием соответственных библейских текстов), как «умную сущность» (в отличие от простого свойства). В своей же передаче моего мнения, вместо выражения «сущность», имеющим один философский смысл, он употребляет выражение «существо», имеющее другой, мною совершенно отрицаемый смысл (т. е. именно — ипостаси).12) Но не дал ли к этому повод, хотя и косвенно, сам о. Сергий, когда писал в вышеприведенном отрывке, что София есть «живое существо (пдч. мной, и. Г.), имеющее лицо, ипостась»?

Исследователя софиологии о. Сергия поражает тот факт, что он, имевший в свое время мужество неоднократно отказываться от мнений и позиций, которые он превзошел, как-то не решался ясно отмежеваться от выражений, которые, по существу, незащитимы с той позиции, на которой он хочет пребывать, т. е. с позиции ортодоксальной догматики. Так, напр., в цитированном нами выше отрывке он ссылался на Соловьева усматривавшего в Софию «богиню», т. е. по существу — лицо

_______________________________

9) «Агнец Божий», Имка-Пресс, 1933, стр. 125; «Невеста Агнца», Имка-Пресс, 1945 г., стр. 46-50.

10) Н. М. Зернов, «За рубежом», Имка-Пресс, 1935 г., стр. 58.

11) «О Софии Премудрости Божией», Имка-Пресс, 1935, стр. 58. См. также «Записка», Приложение к журналу «Путь», стр. 59.

12) Там же, стр. 59.

9

 

женского пола, в другом же месте мы читаем: «Выражение «женственное» применено мною в ряде многих других определений, в совершенно определенном, наперед установленном смысле, и, во всяком случае, оно не имеет значения женского начала (какое проникает, до известной степени, в учение Вл. Соловьева, — чего я совершенно отрицаюсь».13)

В 1930 г. иером. Иоанн (Максимович) публикует свой этюд п. н. «Учение о Софии Премудрости Божией» (Варшава), направленный против учения о. Сергия: этюд этот не вызвал какого-либо отклика.

 

* * *

Спор о Софии достиг своего апогея в 1935 году. Зачинщиком «дела» против о. Сергия Булгакова, со стороны Московской юрисдикции, было братство им. патр. Фотия, возникшее в Париже на переломе двадцатых и тридцатых годов.

Не имея возможности раздобыть более подробные сведения об этой организации, процитируем Н. М. Зернова, который, в упомянутой выше книге, пишет о нем в связи с работой Русского Студенческого Христианского Движения:

«Параллельно с нами стали возникать другие объединения молодежи, ставившие своей задачей защиту Церкви. Они относились критически к работе Движения, считая его уклоняющимся от политической и церковной борьбы и не готовым принять участие в строительстве по-революционной России. Среди этих соперников особое место принадлежит братству св. Фотия, к которому присоединилось несколько видных членов Движения. Основателем братства был Алексей Владимирович Ставровский (1905), человек властный и боевого темперамента. Целью братства была борьба против внешних и внутренних врагов Церкви. Среди первых они считали самым опасным Рим, среди последних выделяли о. Булгакова, как экумениста и автора новых богословских идей. Братство было построено по образцу католических орденов. От братчиков требовалось полное подчинение главе братства. Заседания были закрытыми, решения тайными».14)

Из этого братства в Московскую патриархию поступило донесение о том, что прот. Сергий Булгаков, декан Православного Богословского Института в Париже, за-

_____________________

13) Там же, стр. 58.

14) «За рубежом», стр. 162.

10

 

нимается «богословским неправомыслием». Митр. Сергий поручил митр. Елевферию, управляющему делами Московской патриархии в Зап. Европе, доставить ему соответственные материалы. Сперва им был получен «предварительный отзыв Зам. Начальника Братства св. Фотия — В. Н. Лосского с сообщением, что Братство поставило себе задачей систематическое выяснение мнений Булгакова»,15), а затем подробный очерк составленный А. Ставровским. (Выделено мной, и. Г.). Ставровский был студентом Богословского Института, но не окончил его.

На основании этого доклада был издан Указ Московской Патриархии (Нр. 1651, от Сент. 7 дня 1935 г.) в котором, после краткой критики некоторых пунктов учения о св. Софии, было сделано постановление:

1.               Учение проф. прот. С. Н. Булгакова, своеобразным и произвольным (софианским) истолкованием часто искажающее догматы православной веры, в некоторых своих пунктах и прямо повторяющее лжеучения, уже соборно осужденные Церковью, в возможных же из него выводах могущее быть даже и опасным для духовной жизни, признать учением чуждым Святой Православной Христовой Церкви и предостеречь от увлечения им всех Ее верных служителей и чад.

2.               Православных Преосвященных Архипастырей, клириков и мирян, имевших неосторожность увлечься учением Булгакова и следовавших ему в своих поучениях, в письменных или печатных трудах, призвать к исправлению допущенных ошибок и к неуклонной верности «здравому учению».

3.               О самом прот. С. Н. Булгакове, как состоящим вне общения с Православной Церковью Московского Патриархата, особого суждения в настоящее время не иметь, но в будущем, в случае возникновения дела о принятии прот. Булгакова в общение, поставить условием такового принятия, а равно и разрешения священнодействий, письменный его отказ от своего софианского истолкования догматов веры и от других своих вероучительных ошибок и письменное же обещание неизменной верности учению Православной Церкви.16)

О том, что побудило митр. Сергия заниматься наспех софиологией и выносить спешное осуждение его

____________________________

15) «Указ» (см. как в тексте), стр. 1. Речь идет о В. Н. Лосском.

16) Цитирую по брошюре «О Софии Предмудрости Божией», страницы 18, 19.

11

 

автору, можно только гадать. Мало ли у него было дел в связи с защитой православной Церкви в СССР от безбожных атак коммунистического правительства? Гадая же, приходится предположить, что им руководил один из двух мотивов:

1) принужденный к безмолвию в своем отечестве он воспользовался возможностью повысить свой авторитет на безопасном поприще, или

2) ему было «предложено» произвести такого рода диверсию «свыше» в эмигрантских кругах в Париже. (На подобие тех обращений, которые под нажимом правительства делаются Московской патриархией «ад экстра и одно из которых, именно — выступление патриарха Пимена, вызвало «великопостное письмо» А. Солженицына).

Четыре месяца спустя (27 Декабря 1935 г.) митрополиту Литовскому и Виленскому Елевферию был послан дополнительный Указ (Нр. 2267), в котором митр. Сергий от своего имени делает дальнейший критический разбор «понимания Булгаковым догмата о двух естествах и единой ипостаси Господа Иисуса Христа».

За ударом, нанесенным авторитету прот. С. Булгакова со стороны Московской патриархии сразу же последовал удар со стороны Архиерейского Синода Зарубежной Церкви: в октябре 1935 г., т. е. нецелых два месяца после Указа, на архиерейском соборе в Карловцах составлено было «Определение», осуждающее учение о. Сергия Булгакова о св. Софии в качестве еретического.

На этот раз роль главного обвинителя взял на себя архиепископ Серафим (Соболев). Не в пример митр. Сергию, он изучил вопрос тщательно. Об этом свидетельствует его книга «Новое учение о Софии Премудрости Божией», изданная в том же 1935 году в Софии (Болгария), размером в 525 страниц. Не входя, до времени, в суть его обвинений, отметим здесь, что он сразу занял позицию не «диалога», а «обвинения и осуждения», обнаружив весьма консервативные и нетолерантные богословские убеждения.

Обвинения Указа и Определения в некоторой степени перекрывались.

Прот. С. Булгакова порицали не только за то, что он, по их мнению, сказал неправильного, но и за то, какие выводы можно сделать из сказанного и что дру-

12

 

гие могли бы сказать, развивая его мысли. Такой подход живо припоминает нам «философию революционного права», какой ее формулировали Ленин, Крыленко и Вышинский — всесоюзные прокуроры. Хорошо об этой «философии» пишет Солженицын: «Следует понимать, что не то ложится тяжестью на подсудимого, что он уже сделал, а то, что может сделать, если его теперь же не расстрелять» (Архипелаг ГУЛаг). Знакомо звучат и такие формулировки: «Приступая вновь к такому суждению, уже не в Синоде, а в Соборе, мы нашли излишним всякое запрашивание объяснений автора, как потому, что он не находится в нашем подчинении, так и потому, что его учение достаточно полно всем известно из его печатных трудов» (Из «Опред.», подч. мной, и. Г.)

А вот слова митр. Сергия: «Мы отнюдь не хотим сказать, что Булгаков так учит. Но всему свойственно развиваться: то, чего не договорил учитель, может договорить ученик, может придти к выводам, от которых с ужасом старался отклониться учитель. В этом и состоит соблазн».17)

Не входя в сущность богословских обвинений митр. Сергия по адресу С. Булгакова, отметим еще несколько общих мыслей, характеризующих его формальную позицию в этом деле.

«Прежде всего представляется нецелесообразным, пишет он, указывать отдельные пункты учения Булгакова, где оно явно противоречит церковному учению, иногда повторяя ереси, уже осужденные Церковью. Не в таких частных противоречиях характеристика Булгакова. Это лишь подробности его системы, лишь прямые следствия основного начала, на котором построено все его учение о Софии — Премудрости Божией. Само это начало не церковно и система, построенная на нем, настолько самостоятельна, что может или заменить учение Церкви, или уступить ему, но слиться с ним не может». Дальше митр. Сергий считает, что излишне рассматривать всю систему Булгакова и что достаточно, дабы не быть ею загипнотизированным, подойти к ней со стороны, взяв «несколько основных положений православной догматики», и рассмотреть «во что они превращаются в толковании Булгакова».

Попутно, митр. Сергий, без всякого основания утверждает, что прот. С. Булгаков, как «истый интеллигент», «смотрит на церковное предание несколько свысока».

__________________________________

17) Там же, стр. 9.

13

 

* * *

Странные суждения произносил и архиеп. Серафим в области выводов и заключений. Так, он приписывал о. Сергию, что тот «учит о Софии, как о другом Боге и о Четвертой Ипостаси»18) и советовал ему, чтобы он «честно и открыто заявил о своем неверии в тайну нашей веры в воплощение».19) Дальше архиеп. Серафим упрекал о. Сергия в «высокомерном отношении к Соборам и отцам Церкви». Он дошел до того, что сравнил учение о. Сергия с... революционным действием:

«Всякая ересь, писал он, хотя бы она и не имела своей целью политических смут, по природе своей — революционна. Она даже сугубо революционна, сравнительно с политическими выступлениями революционеров, ибо производит бунт, направленный к ниспровержению нашей православной веры».20)

И дальше:

«Поэтому, отвергая слово Божие и св. отцов, как источник своего софийного учения, прот. Булгаков вместе с тем отвергает жизнь православной Церкви, как источник для того же самого учения в проявлениях ее – литургике и почитании Богоматери, ангелов, и святых»21). (Это речь об авторе «Купины Неопалимой» и «Лествицы Иаковлей»!!!, прим. и. Г.).

«Богословие о. Булгакова является не только ненормальным развитием богословской мысли, но и самым тяжким грехом». «Будучи ересью, оно может быть опасным для самого бытия православной Церкви на земле»22). (Это-ли не демагогия!, прим. и. Г.).

Мы привели несколько цитат из писаний архиеп. Серафима с целью показать, что в полемической запальчивости и в желании во чтобы-то ни стало «угробить» о. Сергия он не только прибегал к демагогическим оборотам, но и возводил клевету на него. К чему же это? Кто хоть мало-мальски знаком с жизнью и творчеством о. Сергия, тот сразу увидит, что вышеприведенные упреки совершенно лишены основания.

И вообще «никакой богословской проблемы, — заключает архиеп. Серафим, об отношении Бога к миру в Церкви новозаветной, как и ветхозаветной, не было и не могло никогда быть, ибо мы имеем в Библии ясное и положительное, а не проблематическое, учение о богооткровенных истинах касательно отношения Бога к миру».23)

________________________________

18) «Определение», стр. 78.

19) «Защита Софианской ереси., и т. д.», София, 1937 г., стр. 91.

20) Там же, стр. 25.

21) Там же, стр. 50.

22) Там же, стр. 9.

23) Там же, стр. 52.

14

 

В какой-то степени воистину блаженны не сомневающиеся ни о чем, но невольно вспоминаются в этой связи слова С. Л. Франка:

«Удовлетворенность познанным, чувство всеведения, претензия, что познанный и знакомым исчерпано без остатка все сущее, есть, как известно, обычно печальная привилегия невежды, человека, который не имеет понятия об истинном существе познания и по большей части вообще не познает ничего сам, а перенимает чужие познания и удовлетворяется ими».24)

Метод «договаривания» за о. Сергия, делания выводов из некоторых его утверждений, выводов, которых он сам не делал, опасен, ибо в богословии иногда логических выводов делать нельзя, так как они снимают характерную для христианского вероучения антиномичность основных положений, (напр., ср. историю названия Приснодевы Марии Богородицей (Богоматерью) или процесс христологических споров).

Отрицательно-критическую статью о софиологии о. Сергия Булгакова написал Н. Арсеньев (Варшава, 1936 г., «Элпис»?), озаглавив ее «Мудрование в богословии».

В 1936 г. В. Н. Лосский, автор богословского донесения митр. Сергию, издал брошюру п. н. «Спор о Софии». Труд этот написан со знанием дела, т. е. богословски хорошо «подкован», но производит впечатление тенденциозного. Исходя из своего постулата, что основное заблуждение софиологии о. С. Булгакова состоит в том, что он смешивает личность и природу, В. Лосский, в этой перспективе рассматривает основные положения этой софиологии. Это, конечно, угол зрения Лосского и сам о. С. Булгаков никогда не признался бы, что он не различает природы от личности. Все-таки нельзя сказать, что некоторые упреки Лосского совершенно лишены основания. Если софиологию о. Сергия принимать без его оговорок и объяснений, то действительно можно придти к выводу, к которому приходят и иные исследователи, что:

1) Давая возможность мыслить, что в какой-то степени падшесть тварной Софии не зависит от человека, ответственность за грехопадение переносится на Творца, и

2) человеческое спасение в какой-то степени детерминировано общим эволюционным процессом, предвиденным Богом как процесс преобразования Софии твар-

________________________________

24) С. Л. Франк, «Непостижимое», Париж, Дом Книги, 1939 г., страница 31.

15

 

ной в Софию нетварную (нечто вроде «становящейся Софии»).

Отметим здесь несколько наблюдений рецензионного характера. Труд Лосского, как мы уже сказали, свидетельствует о тщательном изучении предмета. В некоторых местах автор исправляет неточности цитат (греческих) о. Сергия. Если основной тезис Лосского был бы прав (смешение личности и природы у о. Сергия), то все выводы его были бы весьма последовательными выводами из него, с текстуальными обоснованиями. Имеется, однако, ряд положений, с которыми нельзя согласиться.

Противопоставляя учению о. Сергия «учение церковное», он пишет, что, якобы, его собственная позиция связана с тем, что он определяет, как «таинственный ток ведения тайны, неизсякающий в Церкви и сообщаемый Духом Святым Ее членам» (Стр. 18). Что это такое? Риторика. Что такое «внутреннее самосвидетельство истины»? Риторика. На это туманное понятие или этот «мистический» опыт может ссылаться и о. Сергий, равно как и каждый другой богослов с той же самой убедительностью. Или такой мистической интуиции подвержены только члены Братства св. Фотия?

Становясь на анти-философскую позицию, Лосский пишет: «Древняя философия преподавалась в Духовных Академиях для развития культуры ума, а отнюдь не ради достижения через ее посредство истин Откровения» (стр. 19). Спрашивается: Откровение познается или чувствуется? А если познается, то каким органом, если не умом?

В связи с этим автор брошюры задает риторический вопрос: «Является ли оно (богословие о. Сергия Булгакова, прим. и. Г.) поистине богословием, основанном на чистом восприятии Откровения, или же философской «системой» по поводу Откровения» (стр. 21). Спрашивается, что такое «чистое восприятие Откровения»? Обладал ли этим даром сам В. Лосский, и, если да, то кто имеет право судить, что этим даром не обладал о. С. Булгаков?

«Апофатика не особый отдел богословия, а единственный путь всякой богословской мысли...» (Стр. 21). О чем же и мыслить-то, если строго следовать апофатике? А что такое «катафатика», в таком случае? Лосский называет паламизм, в противовес софиологии,

16

 

«истинным богословием, отрешенным от всякой человеческой философии». Возможно-ли это? И — правдали это? Православное вероучение антиномично, и двумя членами основной антиномии является апофатика и катафатика. В какой-то степени апофатика и возможна, как отрицание-трансцендирование катафатики. Об этом же говорит сам св. Григорий Палама: «Божество непостижимо и в то же время умопостигаемо»; «Богословие отрицательное, апофатическое не противоречит и не отрицает богословия катафатического(...)». И в другом месте: «О божественной природе следует сказать, что она в одно и то же время удобопричастна и сверхпричастна... нам следует признавать две вещи одновременно и сохранять их антиномию, как мерило благочестия ».25)

Дальше Лосский упрекает: «Система Булгакова создана не только философской мыслью, но и творческим воображением». Ну, так что-ж? Разве творческое воображение не есть богоподобный дар человеку? Большинство святых отцов и учителей Церкви в даре творчества усматривает «образ и подобие Божие» в человеке. А как можно творить, не воображая? Такое «творчество» — на уровне кристаллов, растений, муравьев, пчел и т. п. А отец В. Н. Лосского, Николай Онуфриевич Лосский, в письме ко мне писал: «Даже творение мира Богом есть дело божественной фантазии (...)».26) (Выделено мной, и. Г.).

Совсем фантастично (и демагогично!) звучит утверждение В. Лосского, что «Булгаков отрицает христианское учение о Пресвятой Троице» (стр. 24). Действительно для такого утверждения понадобилась творческая фантазия!

Когда мы читаем, что «Церковь обладает глубочайшими тайнами, (стр. 34) которые не всегда и не для всех подлежат разглашению», то удивляемся, откуда это взял столь ученый богослов, В. Н. Лосский? Признаюсь, что это звучит для меня ново в связи с православной Церковью, но припоминает нечто об индусских «ашрамах» или же масонских ложах, где имеются разные степени посвящения и тайны, принципиально скрытые от профанов. «Ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано. Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях» (Матф. 10:26). И также «Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосу-

_____________________________

25) Цитирую по книге архим. Киприана (Керна) «Антропология св. Григория Паламы»; см. также экскурс «Положительное и отрицательное богословие» псевдо-Дионисия Ареопагита в нашем переводе «О Божественных Именах», Буэнос-Айрес, 1957 г.

26) Игумен Геннадий (Эйкалович), «Что же такое знание?», в «Современнике» Нр. 42, Торонто, 1979 г.

17

 

дом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет». (Лук. 8:16).

И, наконец, когда читаешь у Лосского, что «не мир создан ради Боговоплощения, как учит о. С. Булгаков, а Боговоплощение совершилось ради мира, ради его освобождения от греха» (стр. 57), то хочется ему возразить, что в мысль антиномического правила, что не «илиили», а «и-и», безопаснее было бы думать, что Бог создал мир и для воплощения, и для спасения...

Мы несколько уклонились от прямой темы этой главы — исторической канвы дела — чтобы указать на то, что акты обвинения о. Сергия Булгакова не всегда были безукоризненны относительно правил fair play. Мы будем еще возвращаться к анти-софиологам, прямо и косвенно, позднее.

 

 

ЗАЩИТА

Митрополит Евлогий предложил о. Сергию Булгакову дать письменные объяснения по поводу поставленных обвинений. Соответственно, последний составил три докладных записки:

1)                      По поводу послания Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей от 18/31 Марта 1927 г. за Но. 341 — Докладная записка, поданная митр. Евлогию весной 1927 г.

2)                      По поводу указа Московской патриархии от 7 Сентября 1935 г. за Но. 1651 — Докладная записка, представленная в Октябре 1935 г.

3)                      По поводу Определения Архиерейского собора в Карловцах от 17/30 Октября 1935 г. — Докладная записка, представленная в Январе 1936 г.

Все три Записки появились своевременно в печати: первая и вторая — отдельной брошюрой п. н. «О Софии Премудрости Божией», Париж, Имка-Пресс, 1935 г., и третья — как приложение к журналу «Путь» Но 50, 1936 г. и отдельными оттисками изд. Имка-Пресс.

Кроме того, митр. Евлогий созвал особую комиссию для рассмотрения «дела» о. С. Булгакова (1937 г.?), в состав которой вошли: о. Сергий Четвериков — председатель, о. Георгий Флоровский, А. В. Карташев, В. В. Зеньковский, архим. Кассиан (Безобразов) и, кажется, еще один протоиерей (имя которого мне известно).

В комиссии этой единогласие не было достигнуто, из-за особого мнения о. С. Четверикова и о. Г. Флоров-

18

 

ского, высказавшихся отрицательно об учении о. Сергия Булгакова о Софии — Премудрости Божией. У меня имеется английский текст их «особого мнения», который я даю в Приложении вместе с моим переводом. Получил же я его от Климента Наумовича Наумова, бывшего слушателя лекций о. Сергия Булгакова и его библиографа, продолжившего и восполнившего библиографическое дело Л. А. Зандера. К. Н. Наумову я обязан и другими текстами, вошедшими в отдел Приложений.

В конце ноября 1937 г. состоялось Совещание Епископов Православных Русских Церквей в Западной Европе (состав этой комиссии мне не известен), на предмет рассмотрения богословских мнений проф. С. Н. Булгакова о Св. Софии, Премудрости Божией. В основу суждений Совещания был положен доклад прот. С. Четверикова (вышеупомянутой комиссии и архим. Кассиана (члена той же комиссии). В акте этого Совещания отмечены «слабые» или «неприемлемые» темы учения о. Сергия Булгакова, однако решительно отвергло обвинение его в еретичестве.

Кроме того, была установлена Комиссия преподавателей Прав. Богосл. Института в Париже (в составе: игумена Кассиана, А. Карташева, Г. Федотова, Б. Вышеславцева, В. Зеньковского, В. Ильина, В. Вейдле, Б. Сове, Н. Афанасьева, Л. Зандера, иером. Льва Жиле и П. Ковалевского). Комиссия эта представила митр. Евлогию свой акт, в котором она обширно и убедительно защищала право о. Сергия Булгакова развивать и предавать гласности свои богословские мнения и решительно осуждала Указ Московской патриархии. В акте отмечена интересная деталь формального порядка: «Нас поражает в акте митр. Сергия, что в нем даже не указан тот форум, который вынес осуждение учению о. Сергия Булгакова. Правда, осуждению придан характер церковного и соборного акта. Оно начинается и кончается словами: «слушали» — «постановили». Между тем соборы в русской Церкви не собираются и синод при митр. Сергии считается упраздненным с 18 мая 1935 г. за Но. 56, тогда как указ датирован 7 сент. 1935 г.» Текст этого акта имеется у нас в черновике (См. Приложение 3-е). Судя по языку этого акта и по поправкам, сделанным рукой А. В. Карташева, ему и принадлежит его авторство. Черновик — без даты. Сотрудником А. В. Карташева был Н. Афанасьев.

19

 

Все наши попытки получить фотокопии оригиналов остались безуспешными. Протоколы комиссий предаются гласности впервые.

 

* * *

Кроме коллегиальных выступлений были выступления и индивидуальные. В газете «Возрождение» были напечатаны в защиту о. С. Булгакова статьи В. Н. Ильина («О Софии Премудрости Божией», X. 1935 г.) и Н. С. Тимашева («О свободе богословской мысли», 8.3.1936 г.).

В конце 1935 г. И. Лаговский поместил обстоятельную статью в Вестнике РСХД, в которой он развил две темы.

1) «Осуждения» исходят из церковно спорных общих предпосылок, предполагая, что: а) в Церкви существует единая, однозначная догматическая система, как схема истолкования догматов; б) «судящие» органы правомочны изрекать определенные, окончательные «осуждения», ex sese, в силу присущей данным органам «иерархической непогрешимости»;

2) «Осуждения» невольно подменяют широту и полноту богословского опыта Церкви своими богословскими взглядами, искренне считая их «единственно православными».

В 1937 г. в сборнике «Живое предание» И. Лаговский поместил статью п. н. «Возвращение в отчий дом», в которой, косвенно по отношению к «делу» о. Сергия Булгакова, но и в связи с ним, обсуждал проблему номинализма и реализма в богословии. Противников о. Сергия он причислил к номиналистическому течению и именно этот номинализм, чуждый свято-отеческому православию, понуждает их делать еретические выводы из его учения. Признав, что софийную проблему можно разуметь по разному, он подчеркнул неустранимость ее из православного богословия:

«Из общей характеристики номиналистического и реалистического богословия вытекает существенный вывод: церковно-реалистическое мироотношение и мировоззрение в своих основных и определительных интуициях есть утверждение живого единства и цельности бытия, как следствия и раскрытия укорененности его в божественной Первооснове. Это дает основание и право охарактеризовать церковно-отеческое мирочувствие

20

 

и богословие, как существенное утверждение «софийности» бытия — в наиболее основном и общем смысле этого понятия — и есть ничто иное, как утверждение живого единства бытия в божественном «Начале».27)

Много внимания посвятил формальной защите о. Сергия Булгакова Н. Бердяев. Сам он не был софиологом и в учении о. Сергия находил много недостатков. Так, еще в 1929 году, в рецензии на книгу последнего п. н. «Лествица Иаковля», он упрекал Булгакова в том, что его софиология отличается налетом визионерства, что его софиологические концепции являют явное смешение нескольких стилей: визионерского, мистико-созерцательного, школьно-философского и даже богословско-семинарского. Отмечая положительные стороны учения, он считал отрицательными следующие темы: 1) поглощение антропологизма космологизмом, 2) ослабленное сознание проблем свободы и творческой активности человека, 3) возможность незаметной подмены антропологии ангелологией и богочеловечества — богоматеринством, 4) неудовлетворительное объяснение падения ангелов. Наиболее неудовлетворительной, с точки зрения Бердяева (и с этим нельзя не согласиться) было умножение значения Софии, «которая оказывается всем: и Пресвятой Троицей, и каждой из Ипостасей Св. Троицы, и космосом, и человечеством, и Божией Матерью».28)

Но, признавая возможность и полезность богословской полемики, Н. Бердяев со всей решительностью восстал против ограничения свободы мысли, от которого ему самому пришлось не раз потерпеть.

В воодушевленной статье, озаглавленной «Обскурантизм»29) он обрушился на противников о. Сергия:

«Обскурант всегда инквизитор. Он требует насильственных мер пресечения против познания. Даже молодые люди, совершенно не разбирающиеся в догматических вопросах, которым прежде всего нужно учиться, считают возможным выступать с обличением «ересей». Таково, напр., в русской эмиграции смехотворное обличение со стороны обскурантско настроенной молодежи «ереси» софианства. Проблема Софии очень сложная и тонкая, доступная очень немногим людям, совсем непонятная и для большей части духовенства, но юноши, ничего не знающие и смешивающие Софию, обозначающую Премудрость, с Софией, обозначающей женское имя, считают возможным обличать «ересь» о Софии.

____________________________

27) «Живое предание», Сборник статей, Имка-Пресс, 1937 г., стр. 61.

28) «Путь», Нр. 16, 1929 г.

29) К. Н. Наумов, современник этих событий и библиограф-софиолог утверждает, что Н. Бердяев имел в виду молодых «карловчан» в Югославии, возглавленных Ю. и П. Граббе. Они писали статьи против Соловьева, Флоренского, Бердяева. Перу Ю. Граббе принадлежит статья «Корни церковной смуты. Парижское братство Св. Софии и Розенкрейцеры, Белград, 1927 г.

21

 

И это уродливое явление поощряется старыми руководителями обскурантизма».

Возможно, что под «молодыми обскурантами» он имел ввиду В. Лосского, А. Ставровского и других членов братства св. Фотия. Здесь, конечно, Бердяев несколько зарапортовался в полемическом задоре. Богословские возражения «братчиков» не были столь беспомощными и невежественными, какими они казались Бердяеву, который сам не был слишком силен в патриотической литературе. Однако его реакция на дух осуждений была на наш взгляд совершенно оправдана.

В статье «Дух Великого Инквизитора»30), верный своему свободолюбивому духу, Бердяев писал, что, с формальной точки зрения, указ митр. Сергия имеет гораздо более широкое значение, чем спор о Софии. В этом деле затрагивается судьба русской религиозной мысли и ставится вопрос о свободе совести и о самой возможности мысли в православии. (Стр. 72). Поведение братства св. Фотия он назвал «доносом» и сравнил «диктатуру молодежи» над мыслью с фашизмом в Церкви. На упрек митр. Сергия, что о. С. Б. рассуждает «как истинный интеллигент», Бердяев, со свойственным ему сарказмом, отвечал: «То ли дело, если бы о. Сергий Булгаков был лавочником или консисторским чиновником, тогда ему, очевидно, были бы открыты тайны православия, закрытые для человека интеллигентного» (стр. 73).

Восставая против духа ригоризма, консерватизма и пенитенциаризма в церкви, каким он проявился в Указе, Бердяев пишет, что по тем же соображениям следовало бы осудить в качестве еретиков Хомякова, Бухареева, Достоевского, Вл. Соловьева, Несмелова, Н. Федорова (и, добавим, о. Павла Флоренского, — и. Г.), вообще почти всю религиозно-философскую элиту прошлого и настоящего века, столь разнообразную в своих индивидуальных подходах в вопросах веры, но имеющую одну общую черту: смелую и свободную мысль. Да и не было ни одного учителя церкви, добавляет Бердяев в одобрение Булгакову, которого в свое время разные лица не осуждали в ереси. «Истина раскрывается лишь через свободу, а не через авторитет, удушающий мысль». (Стр. 73).

«Я не являюсь сторонником учения Софии, добавляет Бердяев, по сложным философским основаниям, но признаю большое значение за проблематикой, свя-

_________________________________

30) «Путь», Нр. 49, 1935 г.

22

 

занной с этим учением. Y меня есть беспокойство, связанное с учением о Софии, обратное беспокойству консервативных ортодоксов, я боюсь возможных консервативных выводов из этого учения, боюсь сакрализации в истории того, что не может быть сакрально, напр., теократического государства, собственности, форм органического быта и т. п. Но я солидаризуюсь с о. С. Булгаковым в его новой проблематике и в его борьбе за свободу религиозной мысли». (Стр. 80).

В заключении статьи Бердяев заявляет: «...(я) отношусь к осуждению о. С. Булгакова с величайшим негодованием, как к обскурантскому насилию над мыслью и богословские идеи этого указа не только не разделяю, но считаю стоящими на очень низком уровне мысли». (Стр. 81).

Нельзя не признать, что в этой статье, написанной в полемическом задоре, Н. Бердяев несколько утрированно представил проблему свободы в Церкви и слишком односторонне и пессимистически отозвался о русской Церкви, но тем не менее в том, что он сказал, было много правды.

Задетый за живое словом «донос», В. Лосский, один из авторов донесения митр. Сергия и ведущий член Фотиевского братства, ответил Бердяеву сперва письмом, а затем и статьей.31)

Не входя в суть спора о характере церковной власти отметим, что объяснение, данное В. Лосским своему и А. Ставровского поступку, не кажется вполне убедительным. Он поставил вопрос так: Митрополит Сергий сделал «запрос» относительно учения о. С. Б. и вот, он, Лосский, будучи подвластным патриаршей юрисдикции, не мог не исполнить желания первоиерарха. Так ставить этот вопрос, ясное дело, было полемической уловкой Лосского, не лишенной лукавства, ибо: 1) критиковал он софиологию по своему собственному убеждению, и; довольно охотно, и 2) одно дело написать отчет или рецензию, а другое — ставить себе целью «систематическое выяснение мнений Булгакова».

В ответной статье Бердяев еще раз определил свою позицию и заключил:

«Истинно или ошибочно учение о. С. Булгакова о Софии и кенозисе не могут решить ни указы митрополита Сергия, в которые он облекает свои спорные личные богословские мнения, ни тем менее письма и заявления Фотиевского братства. И о. С. Булгаков не толь-

_________________________

31) Статью эту равно как и свой ответ на нее Н. Бердяев напечатал в «Пути», Нр. 50, 1936 г.

23

 

ко может, но и должен бороться за свое понимание христианской истины, он имеет право отказаться от него лишь в том случае, если он сам свободно убедится в ошибочности этого понимания. Никто не знает, что церковное сознание признает через некоторое время истинным или ложным, может быть — мнения современных митрополитов или членов Фотиевского братства будут признаны не только ложными, но и еретическими. Для этого было не мало примеров в истории».

 

* * *

В прессе указалось еще несколько статей пасквильного характера, но так как они были анонимными, мы не приводим их названий. В 1937 г. вышла из печати книга Архиепископа Серафима (Соболева) п. н. «Защита Софианской ереси прот. С. Булгакова пред лицом архиерейского собора Русской Зарубежной Церкви» (София, 123 стр.), в которой автор полемизирует с о. Сергием Булгаковым в связи с Докладными записками последнего.

В 1939 г. о. Сергий Булгаков заболел раком горла.

В 1944 г. наступила его кончина.

Спор о Софии затих, но проблематика, заложенная софиологией о. Сергия Булгакова в русскую мысль, имеет непреходящее значение.

 

 

ПОСМЕРТНЫЕ ОТГОЛОСКИ

Для полноты картины нам кажется уместным привести и мнения тех современных рассматриваемой эпохе мыслителей, которые, не участвуя в споре непосредственно, высказывали свое авторитетное мнение о софиологии в статьях, не находящихся в прямой связи с «делом» о. С. Булгакова. Мы имеем в виду: о. Василия Зеньковского, Николая Онуфриевича Лосского и Антона Владимировича Карташева.

О. В. Зеньковский посвятил софиологическим проблемам много внимания. Уже в 1930 году он поместил в «Пути» (Нр. 24) статью, озаглавленную «Преодоление платонизма и проблема софийной твари». А так как софиология связана с концепцией всеединства, то и его другая статья, «Идея всеединства Владимира Соловьева»32) косвенно затрагивает интересующую нас тему.

________________________________

32) «Православная мысль», вып. X, 1955 г.

24

 

Кроме того, основное изложение учения о. С. Булгакова мы находим во втором томе «Истории русской философии».33)

Отдавая должное таланту и эрудиции о. Сергия, о. Василия Зеньковский критикует его софиологическую концепцию с позиции «антивсеединства», последовательным сторонников которой он заявлял себя при всяком случае.

«Булгаков был прежде всего ученым, — заключает о. В. Зеньковский — и строгость научной мысли он перенес и в свои философские Исследования. Он всегда «основателен», всегда глубок и вдумчив, — и это делает его работы ценными и для тех, кто не разделяет его установки, его исходных положений. Но именно в силу своей «основательности» Булгаков не мог ограничиться «чистой» философией — метафизическое чутье направило его мысль в сторону религиозную, сделало его философом-богословом. Эта неотделимость философа от богослова в Булгакове есть самое яркое свидетельство его умственной зоркости и духовной серьезности: ведь философия всегда занята проблемами Абсолюта, т. е. стоит «на пороге» богословия, а следовательно остаться «чистой» философией по существу не может. Булгаков имеет чрезвычайное значение в развитии русской философии одним уже тем, что он углубил темы космологии, столь существенные для уразумения бытия. Понятие «тварной Софии» (если и не стоять за самый термин, по разным причинам не всегда удачный) глубже всего и основательнее всего проработано в русской мысли именно Булгаковым, — особенно вдохновляющими являются его анализы в «Философии Хозяйства». Но уже в «Свете Невечернем», законно связывая проблемы космологии с религиозной тематикой, удачно и убедительно преодолевая всяческий имманентизм, Булгаков подпадает под чары метафизики всеединства. Влияние Флоренского на Булгакова было и положительным, в смысле сближения философских исканий с богатейшей церковной традицией, но было и отрицательным, навеяв ему тенденции софиологического монизма. Еще в «Свете Невечернем» Булгаков относит «всеединство» лишь к космосу, но тут же стоит рядом вся бесплодная мифология о «третьем бытии», («метакси»), навеянная Флоренским. Богословски очищая понятие «Софии» от двойственности, какая ей была присуща еще в «Свете Невечернем», Булгаков впадает в софиологический

________________________________

33) «История русской философии», т. II, стр. 455-456.

25

 

монизм, от трудностей которого он думает найти спасение в антиномизме. На самом деле получается номинальный, а не реальный антиномизм, и это всего яснее проступает в кардинальном понятии творения, от которого зависит все построение метафизики. С одной стороны Булгаков со всей силой и добросовестностью защищает реальность понятия творения, — и в этом он достигает большого успеха, но с другой стороны, при его софиологическом монизме, при отожествлении «сущности» в Боге («усии», Софии Божественной) с «сущностью» в космосе творение является мнимым понятием, подменяясь загадочным «кенозисом», странным превращением Абсолюта (в его полноте) в «становящийся Абсолют». Всюду, где научная добросовестность диктует Булгакову черты реализма (как в учении о зле, о свободе), он фатально теряет путеводную нить «софийной детерминации», — и вся система софиологического монизма расползается, уступая место основному онтологическому дуализму, с которым связано понятие творения.

Синтез науки, философии религии так же не удается Булгакову, как не удался он Соловьеву, — как вообще он не может удасться в линиях метафизики всеединства. Но метафизика всеединства стоит в самой тесной близости к тому чаемому синтезу, который, будучи свободен от основной ошибки всеединства, даст надлежащее и плодотворное сочетание науки, философии и богословия — задача этого синтеза явно неустранима для русской мысли, не утратившей внутренней связи с сферой религии — и на этом пути такие мыслители, как Франк и Булгаков, каждый в своих линиях, говорит нам «предпоследние» слова».34)

 

* * *

Н. О. Лосский в статье «Вл. Соловьев и его преемники в русской религиозной философии» излагает общие основы софиологии в исторической перспективе, но воздерживается от критических выводов. Таковые он сделал 33 года спустя, в отдельной брошюре, озаглавленной «Учение о. Сергия Булгакова о всеединстве и о Божественной Софии»35), о которой мы уже писали.

Н. О. Лосский называет о. С. Булгакова «величайшим русским богословом».

«Разнообразие тем его творчества, пишет он, ори-

_________________________________

34) «Путь», Нр. 2-й, и Нр. 3-й, 1926 г.

35) В изд. «Св. Тихон-Пресс», Саут Канаан, 1959 г.

26

 

гинальность мысли, эрудиция и литературный талант его замечательны». Перед тем, как перейти к критике софиологии о. Сергия, Лосский перечисляет положительные стороны его богословия и советует рекомендовать студентам Богословских Институтов чтение трудов его, «указывая им, конечно, тоже литературу, содержащую в себе критику недостатков его учения». После детального разбора спорных, с его точки зрения, софиологических постулатов, Лосский заключает:

«Велики недостатки системы от. Сергия, обусловленные его учением о Всеединстве и о Божественной Софии, но не надо забывать и о высоких достоинствах его творчества, часть которых указана в начале статьи. Отвергнув учение о Всеединстве и отрицая существование Божественной Софии, необходимо сохранить в философско-богословской системе учение о тварной Софии, именно учение о том, что строение тварного мира свидетельствует о Премудрости Божьей, и поведение тварных существ, если оно соответствует воли Божией, ведет к все большему ософиению мира. Софиология, начало которой положил Вл. Соловьев, есть ценное приобретение русских философско-богословских учений, когда она разрабатывается без нарушения догматических основ христианства».36)

Н. О. Лосский тяжело переживал «софиологическую контроверзу», к которой в такой степени был причастен его сын Владимир. В 1936 г. (7/1) он написал письмо о. Сергию:

«Очень огорчает нас вся история Указа Московской Патриархии и последствия его. Удивляет меня то, что митрополит Сергий решился высказывать суждения о Вашей книге «Агнец Божий», не познакомившись с ней в полном объеме, как это Вы отчетливо показали, например, в вопросе об соотношении Гефсимании и Голгофы (стр. 47 «О Софии Премудрости Божией»), Если бы митрополит Сергий напечатал сначала критический отзыв о Вашем труде, не осуждая его посредством Указа, и вызвал Вас на богословский спор, церковная литература обогатилась бы ценным богословским состязанием, которое, быть может, закончилось бы смягчением разногласия вплоть до различия лишь в оттенках мнений. Теперь же, после Указа, спор может принять характер войны двух станов, после чего восстановление церковного мира едва ли будет безболезненным.

______________________________

36) Там же, стр. 5 и 20.

27

 

Что касается моего сына Владимира, он только исполнил свой долг, когда по поручению митрополита Сергия написал и послал ему свою критику некоторых Ваших учений. Очень жаль однако, что Фотиевское братство рассматривает эту критику, как «обличительное богословие». Вашу защиту против обвинения в гностицизме, против особенно несправедливого упрека в нежелании, будто бы, считаться с преданием Церкви, против упрека в замене Голгофы Гефсиманией и т. п. нельзя не признать вполне убедительной. Мне думается, однако, что есть у Вас два учения, которые не могут быть защищены. Ваше толкование слов книги Бытия «вдохнул дыхание жизни» в том смысле, что человек есть существо нетварно-тварное ведет к пантеизму, по крайней мере, в учении о царстве личных существ. Далее, Ваше учение о том, что в Боге, кроме трех источников любви, есть еще четвертый, тоже вызывает сомнения. Но здесь, если взять вопрос об отношении между Богом и совокупностью идей, сообразно которым Он творит мир, в полном объеме, мы стали перед проблемой столь трудной, что, я уверен, даже и решения ее, данные величайшими Отцами Церкви, таят в себе следствия, решительно несогласные с основными догматами Церкви. Поэтому или нужно издать Указ против всех почти Отцов Церкви, что нелепо, или, смиренно признав трудность проблем, воспитать в себе терпимость и решаться на осуждение только после длительного спора. Боюсь, что теперь такой возвышенный характер спора, свободный от гордыни и озлобления, очень затруднен Указом».

Имеется свидетельство, что о. С. Булгаков не питал личного озлобления против своего оппонента, В. Н. Лосского. Об этом пишет его отец, Николай Онуфриевич:

«Предвидя возможность близкой смерти, он (о.С.Б.) составил 15 марта 1939 г. письмо, на конверте которого было написано: «Николаю Онуфриевичу Лосскому с семейством (вручить после смерти»), «Дорогой Николай Онуфриевич, посылаю Вам последний братский привет пред уходом своим из мира. Призываю благословение Божие на Вас и всю Вашу семью: Марию Николаевну, Людмилу Владимировну, всех сынов Ваших (и т. д.37).

Владимир Николаевич Лосский обменялся несколькими письмами с о. Сергием и присутствовал на его похоронах.

_________________________________

37) Обе цитаты взяты из «Воспоминаний» Н. О. Лосского, Мюнхен, Финк Ферлаг, 1968 г.

28

 

* * *

А. В. Карташев, разбирая проблемы учения о богочеловечестве в связи с постановлениями Халкидонского собора о взаимоотношении двух природ в Иисусе Христе, воспользовался этой связью, чтобы высказать свои мысли о современной постановке вопроса. В частности, он рассматривает учение о всеединстве Вл. Соловьева, основоположника этой концепции в русской философии, и по пути касается родственной темы — софиологии о. Сергия Булгакова. В заключение настоящей главы мы процитируем его интересные мысли о самом Соловьеве и о. С. Булгакове, оставив на стороне высказывания о других мыслителях, с нашей темой непосредственно не связанных.

«Какие гениальные русские люди, — восклицает историк, какие крупные имена, какие яркие и оригинальные личности русской культуры стоят вехами на пути разработки великой тайны Богочеловечества, христологии в ее новейшем понимании и переживании! Сколько дерзновенных наскоков на Халкидонский догмат в его модерных интерпретациях! И какое явное изнеможение вопрошающих дать собственный удовлетворительный ответ на свой же вопрос!»38)

«В 70-е годы подымается гигантская, для данного вопроса, фигура В. С. Соловьева. Философ по призванию, блестящий публицист, проповедник христианскицерковного мировоззрения, он в течение трех десятилетий настойчиво, ударно звал богословскую мысль русской церкви раскрыть конкретно, в приложении к нашей исторической эпохе, директиву Халкидонского вероопределения о соединении двух природ в процессе творческого делания христианского человечества в духе и силе теократии» (...) Оставаясь в рамках Халкидонского догмата, Соловьев сознательно, пишет А. В. Карташев, переносит этот принцип-формулу на философию истории человечества и в этой области уже привносит свои новые построения, которые лишь с трудом (если — вообще!) могут быть втиснуты в Халкидонские рамки».

И дальше, мы читаем у Карташева:

«Соловьев на этом, так сказать внутреннем фронте догмата, воздвиг две философских вехи: «всеединство» и «софиологию». «Всеединство» это для него, как и для всякого философа, соблазнительно — универсальный

________________________________

38) «Вселенские соборы», 1963 г., стр. 430.

29

 

всеохватывающий, все венчающий фокус, в котором перекрещивается и с которым связуется весь состав бытия относительного, а вкупе и... Абсолютного! Вот этого «сальто морталье» от конечного к Бесконечному никакой философский экстаз не обязывает нас допускать. Это один из болотных огоньков, заводящий философов в бесшумный провал на самых вершинах их последних достижений. Другой крылатый конь, даже не рациональный только, но и мистический, на котором Соловьев перелетает через страшный зев пропасти между Богом и миром, это издавна заброшенная и полузабытая София. Повторяя тысячелетне-древние попытки и эллинской философии, и библейского хохмизма, и раввинской каббалы, и бурной гностической фантастики, как то иллюзорно заполнить пропасть между Творцом и тварями, Соловьев избирает для этого орудием самый чистый, освященный библейским языком, образ Софии, и этим по инерции надолго заражает наших религиознофилософствующих мыслителей и поэтов. Не споря о законных границах софийской мифологемы, мы здесь хотим только указать на коренную логическую порочность самого замысла найти в тумане «всеединства» и на крылах «софийного эона» что-то посредствующее между Единицей и нулем, между Сущим и ничто, Абсолютным и относительным, между Богом и всем, мыслимым вне Бога. Тут качественная, ничем количественно незаполнимая антиномия, между плюсом и минусом, между да и нет. Никакой постепенностью, никакими мостами из эонов нельзя прикрыть онтологического прерыва между двумя полярностями. Это явный абсурд и самообман, будто можно онтологически сочетать Абсолютное с относительным путем постепенного вычитания из него неких частиц абсолютности с заменой их равновеликими частями относительности вплоть до полного перехода или превращения Абсолютного в относительное. Равно абсурдна и обратная процедура» (...).

«С. Н. Булгаков, впоследствии о. Сергий, в основных линиях своего религиозно-философского творчества ученик и продолжатель В. Соловьева, безупречно укладывается в рамки Халкидонской ортодоксии, но внутри их, как и его учитель, он во всю ширь развертывает и доктрину всеединства и доктрину софиологии. В. Соловьев превзойден в этих смелых полетах богословствовании о. С. Булгакова. Но наряду с победами, одержанными последним на полях спекулятивной филосо-

30

 

фии, выступают неизбежно и те поражения, какие мы отметили у учителя его, Вл. Соловьева, т. е. иллюзорность роли Софии в постижении тайны творения, промышления и спасения мира, и соскальзывающее в пантеизм объяснение взаимосвязи Бога с миром».39)

 

* * *

Эти длинные цитаты мыслителей, считающих себя противниками учения о всеединстве и тем самым противниками булгаковской софиологии, дают образец того, как следует вести богословскую полемику.

Перед взором читателя теперь открыта широкая софиологическая панорама не только в ее историческом развитии (первая половина нашего столетия), но и в тематическом раскрытии. А основные две темы, две главные мишени полемического обстрела — это «всеединство» и «София».

___________________________________

39) Там же, стр. 436.

31

 

Примечание. В Приложениях 2-м и 3-м отсутствует официальное обращение. Мы приводим текст, доступный нам в черновиках, ибо наша просьба, направленная заведующему архивом Епархиального Управления, равно как и личного архива о. Сергия Булгакова о предоставлении нам фотокопий оригиналов соответствующих документов, осталась без ответа.

32

 

ПРИЛОЖЕНИЕ 1-е

Акт Совещания Епископов Православных Русских Церквей в Западной Европе от 26, 27 и 29 ноября 1937 г., рассматривавших богословские мнения проф. С. Н. Булгакова о Св. Софии, Премудрости Божьей.

Совещание вторично слушало дело о богословском учении о. С. Б., которое было осуждено митрополитом Сергием и Кардовским собором епископов в 1935 году. В 1936 г. митрополит Евлогий учредил специальную комиссию. В том же году комиссия сделала доклад Совещанию Епископов, но Совещание не могло высказаться, ибо комиссия не успела окончить свою работу. Она продолжила свою работу, которая и теперь не окончена. И теперь не было достигнуто полного единогласия в ее мнениях. Однако, эти работы дают достаточный материал, на основании которого Совещание может вынести свои постановления.

В основу суждений Совещания был положен «заключительный доклад» председателя Комиссии прот. С. Четверикова. К этому был присоединен доклад члена Комиссии — архим. Кассиана, которому было поручено сделать более полную сводку всей работы Комиссии.

1. На основании всего указанного материала Совещание, в согласии со всеми членами Комиссии, признают возможным появление в Церкви новых мнений, раскрывающих и уясняющих догматы Св. Церкви, при соблюдении, однако, того непременного условия, чтобы это богословское исследование было согласно с общепринятым учением Св. Церкви.

2. Учение о Св. Софии прот. Б. имеет свое основание в Св. Пис. и В. и Н. Заветов (особенного Ветхого) и в св. Предании — в творениях св. отцов церкви.

3. Учение о. С. Б. о Софии, по мнению Совещания, расходится с творениями св. отцов, кот. в большинстве, следуя 1 Кор. 23-24 почитали Св. Софию как второе лицо Св. Троицы. Правда, в некоторых немногих творениях

33

 

св. отцов, у св. Феофана Антиохийского, также и Григория Богослова, это понятие прилагается к Духу Святому; правда и то, что наши древние русские софийские соборы в Киеве и Новгороде празднуют свои храмовые праздники в Богородичные дни: Рожд. Богород. в Киеве, Успение — в Новгороде, чем как будто двоится церковное предание. Но все же общее consensus patrorum относит это наименование и к второй ипостаси.

4. Еще менее могут быть приняты и отвергаются Совещанием употребляемые в его книгах о Софии выражения «о третьем бытии», посредствующем между Богом и миром, об единстве Софии божественной и тварной и в тоже время об отождествлении Софии с «усией» Бога. Все эти термины чужды учению Церкви и некоторые утверждают их зависимость от западных мистиков и Вл. Соловьева, хотя сам прот. С. Булгаков это отрицает.

Если же искать корней для софиол. воззрений прот. С. Б. то можно их усмотреть в библейском учении о Славе Божией, о промысле Божием, или в учении св. Григория Паламы об энергиях Божиих. Во всяком случае Совещание, как и вся Комиссия, отвергает приписывание прот. С. Булгакову Карловацким «Определением» обвинения в гностицизме.

5. Упрекают прот. С. Булгакова в соприкосновении с лжеучением осужденного Церковью Аполлинария. Но в его извинение можно привести конкретное заявление одного члена Комиссии о том, что от влияния Аполлинария не свободно вообще восточное богословие.

6. Нужно признать также неудавшейся попытку прот. С. Б. софиологически разъяснить догмат Воскресения. Все трудности, связанные с этим догматом, остались у него неразрешенными.

7. Наконец остается неопровергнутым обвинение прот. С. Б. в неуважительном отношении к св. отцам. Конечно, учение св. отцов не есть Слово Божие, заключающее в себе абсолютную истину, — они допускали иногда даже неправильные мнения, однако нужно всегда помнить, что это не обыкновенная богословская литература, это Священное Предание.

Все указанные выше неправильные суждения прот. С. Б. не колеблют ли основ догматического учения Св. Церкви и не являются ли действительно ересью? По со-

34

 

вести мы должны дать на это отрицательный ответ. Совещание, согласно с Комиссией, отвергает это тяжкое обвинение его в еретичестве не только потому, что сочинения о. С. Б. еще недостаточно изучены, что о них еще не было высказано авторитетного суждения церк, власти, но и потому еще, что это учение о. С. Б. еще не получило окончательной обработки. Преждевременно, поэтому, выносить тяжкие обвинения его во ереси.

Богословские мысли прот. С. Б. — это не горделивое противопоставление им своей доктрины церковной истине. Это скромное, хотя и горячее искание ее. Это его личное убеждение, теологумены, кот. он представляет на суд науки и церкви. Они ждут строгой всесторонней критики и, конечно, не являются ересью в точном историческом понимании этого слова.

Указанные ошибки и даже заблуждения о. С. Б. не заслоняют от нас больших заслуг его, как выдающегося богослова. Тема о Софии — его большая жизненная тема, она ставит великую и важную проблему, которою болеет о. С. Б. целую жизнь — об отношении Бога к миру... Будучи талантливым, выдающимся труженником богословской мысли, увлекательным профессором, он, однако, никогда не позволяет себе «соблазнять единого от малых сих» — пропагандировать свои спорные идеи на кафедре Богосл. Института.

Одно предлагает ему Совещание епископов: во имя того же опасения (?) «соблазнить единого от малых сих»... ему следует со всею тщательностью пересмотреть свое богословское учение о Св. Софии, в ясных, общедоступных формах разъяснить пререкаемые места своего учения, приблизить их к православному пониманию и изъять из них то, что порождает смущение в простых душах, которым недоступно богословско-философское мышление.

35

 

 

ПРИЛОЖЕНИЕ 2-е

(Обратный перевод с английского).

 

Особое мнение

Доклад большинства членов Комиссии, назначенной для рассмотрения трудов прот. С. Булгакова мы считаем неприемлемым...

1. Богословские мнения о. Булгакова, как таковые, вызывают большие опасения независимо от обвинений, предъявленных ему в «Определении» Карловацкого Синода. В докладе большинства членов Комиссии они не отмечены. Доклад этот производит впечатление, что все в порядке и не о чем беспокоиться.

2. Однако в своих трудах о. Булгаков не только излагает особое учение о Софии, Божественной Премудрости, но также пытается перестроить на основании своего учения всю систему православного богословия. Поступая так, — что также признается докладом большинства Комиссии — он несомненно уклоняется от «обычного» толкования Церкви, учения Отцов и литургической традиции. При таком состоянии вещей каждый православный человек, естественно, задает себе вопрос: должен он оставаться в основном русле общего отеческого учения или следовать о. Булгакову? Правда, о. Булгаков старается установить или согласовать свое учение с доказательствами предания. Однако в его учении о Софии его ссылки на предание не кажутся удовлетворительными. Основной библейский текст — Притч. 8, начиная с ап. Павла 1 кор. 1:24; Колосс, 1,15) всегда относился церковью ко второму лицу Св. Троицы, Богу Сыну. И в данном случае мы имеем дело не с отдельными Отцами, но с «consensus patrorum», обладающем высокой степенью авторитетности в делах веры.

Попытка смягчить расхождение мнений между о. С. Булгаковым и главным течением свято-отеческого учения путем ссылки на факт, что в патристической литературе существует и иное мнение, не может быть приня-

36

 

та в качестве убедительной. Во-вторых, это «другое» мнение, которое относит Притч. 8:22 к ипостаси Св. Духа, никаким образом не совпадает с учением о. Булгакова. Во-вторых, это мнение выражается в самую раннюю эпоху христианского богословия (II и III век), когда общее вероучение Церкви еще не было определено окончательно. Начиная с IV века все Отцы Церкви единогласно относят текст Притч. 8 к Богу Сыну. Также далеко не убедительны ссылки о. Булгакова на литургическую и иконографическую практику, что было ясно установлено Комиссией...

3. Свобода «личного мнения» в богословии ограничена, во всяком случае, согласием Церкви. И расхождение мнений между отдельным богословом и Церковью не уменьшается от того, что он представляет это расхождение, ссылаясь на «личное мнение». Когда богослов выражает определенную мысль в качестве его «личного мнения», то он делает это только потому, что убежден в истинности своего мнения. Отсюда следует, что его «личное мнение» предположительно притязует на истинность, и как таковое, подлежит рассмотрению. Истина есть всегда истина, даже в качестве «личной». Иногда возможно оказать отдельному богослову снисхождение в том случае, если его «личные мнения» отклоняются от «обычного» вероучения Церкви, но именно в этих случаях необходимо объяснить ему существенные недостатки его «личных» мнений.

4. Комиссия ограничилась опровержением обвинения в гностицизме, направленного против о. Булгакова в связи с его учением о Софии, которая рассматривается в качестве некой живой сущности Бога... Этим учением о. Булгаков дает основания для обвинения в введении четвертой ипостаси в сущность Бога. Даже если этот упрек не оправдан, вина в этом лежит на о. Булгакове из-за туманности его учения о божественной Софии.

Целый ряд других обвинений, представленных в «Определении» остались без рассмотрения и ответа, тогда как объяснения самого о. Булгакова в его «ответе» несомненно недостаточны.

5. В связи с осуждением о. Булгакова наши церковные круги обнаружили непонимание основных начал веры и жизни церкви. Одним любое определение церковных властей по отношению к богословам кажется

37

 

недопустимым, так как принимается ими за попытку удушения мысли и угашения духа. Это означало бы, что в церкви нет никакого авторитета и что любое новое всегда лучше старого...

Несомненно, что осуждение о. Булгакова в Москве и Карловцах было поспешным и преждевременным, произнесенным без тщательного и детального расследования, а также без предоставления голоса обвиненному. Тем не менее следует отметить, что независимо от какого-либо осуждения, имеются причины для того, чтобы иметь опасения и смущения по поводу взглядов о. Булгакова, не только потому, что они расходятся с церковным преданием, но и потому, что они дают повод к всякому роду безответственных дискуссий относительно догматов веры, разлагающих православное сознание. Мы считаем, необходимым, чтобы богословские мнения о. Булгакова были всецело и внимательно рассмотрены для того, чтобы найти путь для авторитетного определения церковной власти по этому делу.

Г. Флоровский.

С. Четвериков.

6. VII. 1937.

38

 

ПРИЛОЖЕНИЕ 3-е

(Предается гласности впервые).

 

«Ваше Высокопреосвященство!

С глубоким удивлением и скорбью мы ознакомились с указом Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, митрополита Московского Сергия, содержащим осуждение богословского учения проф. прот. Сергия Булгакова. Так как о. Сергий является преподавателем основной богословской дисциплины — догматического богословия, — то мы воспринимаем осуждение его учения, как осуждение, затрагивающее достоинство Богословского Института и набрасывающее тень на всех нас.

На нас, как на профессорскую коллегию Института, налагается тяжкая ответственность в попустительстве и соблазне воспитываемых нами будущих пастырей православной Церкви. Однако, указ митр. Сергия наносит тяжкий удар не только о. Сергию Булгакову и Институту. Он ставит под угрозу самое существование богословской науки и высшей богословской школы.

1. После указа митр. Сергия нам приходится вновь поставить вопрос о праве исследований в области научно-богословских дисциплин. Вопрос не новый для православных богословов, но для нас он до сих пор не существовал, так как Вы охраняли нашу научную свободу, а мы ею пользовались с сознанием полной ответственности перед Церковью, перед Вами и перед теми, кого мы подготовляем к служению в Церкви.

Научная работа богослова выражается в форме исследования тех или иных богословских проблем. На путях исследований естественно возникают личные мнения и предположения, а иногда даже слагаются целые системы идей. Личные мнения ученого богослова не имеют, конечно, церковно-обязательного характера, напротив, обнародовая их, он отдает их на соборный суд науки, а затем на суд всей Церкви. Отнять у богослова пра-

39

 

во исследования равносильно признанию того, что в православии не существует никаких проблем, и что все вопросы решены и догматизированы. Такая установка сама по себе предполагает произвольное и нецерковное догматизирование личных мнений прежних богословов, которые имеют только то преимущество перед нами, что они жили и высказывали свои мнения на десятки и столетия раньше нашей эпохи. В этом сказывается неверие в живые творческие силы Церкви и неверие в Духа Святого, который пребывает в Церкви и возвещает вечные истины еще не закрепленные церковным сознанием. Не приходится говорить о том, что в православной догматике не все вопросы решены, и что на каждом поколении лежит долг посильного искания все более усовершенствованных формулировок церковной истины.

Благодаря усилиям всех православных богословов в западно-европейской науке только недавно исчез миф о православии, как об окаменелом 8-м веке. В частности русская богословская наука, получив должную свободу и право исследования, блестяще проявила себя и заняла высокое положение в научных кругах западного мира. Отнимать у православного ученого его неотъемлемое право исследования означало бы, что сами православные признают окаменелость православия и возвращают православную науку в ее первобытное состояние.

Научная работа православных богословов направлена не на критику догматов, а на их богословское усвоение и на расширение церковного сознания путем решения нерешенных и непоставленных еще проблем в пределах догматов нашей православной Церкви. Целью богословской науки является не искание новой церковной истины в порядке отрицания старой, а раскрытие новых ее сторон на незыблемой ее основе. В научной работе богослова, как и во всякой работе, возможны ошибки, погрешности и искажения, но и они имеют свое положительное значение: ставя проблему даже неправильно, они способствуют формулированию истинного церковного учения. Если бы церковная власть всегда боязливо заглушала богословские мнения, то мы могли бы не иметь даже катехизических формулировок наших догматов. Неточности и погрешности в формулировке учения, еще не получившего в Церкви силу догмата, встречаются у великих древних отцов, признанных учителями Церкви. Достаточно вспомнить такие

40

 

имена, как Иустина Мученика, Епифания, великих каппадокийцев, Кирилла Александрийского, блаж. Августина и др. К тому же вряд ли существует такое принуждение, которое могло бы приостановить живые творческие силы Церкви. Некогда перед ними оказалось бессильным все величие римского Кесаря, когда он хотел заставить св. Афанасия отказаться от своего учения, а александрийцам приказывал вообще не заниматься богословскими вопросами.

Как нам ни прискорбно, но мы должны признать последний указ митр. Сергия почти небывалым покушением на право богословского исследования. Кто может взять на себя ответственность за свои мнения, если эти мнения будут объявляться еретическими только потому, что они не совпадают с мнением иерарха, который их осуждает, или что они не разработаны в святоотеческой литературе? При таких условиях богословская наука невозможна.

2. Мы отстаиваем свободу исследования в области богословских дисциплин, но ищем ее не для себя, а для Церкви, и не вне Церкви, а в Церкви. Поэтому мы не избегаем ответственности и всегда готовы дать отчет, какой потребует от нас Церковь. Мы признаем право за всякой поместной Церковью, а тем более за МатерьюЦерковью, подвергать исследованию, обсуждению и даже осуждению наши мнения. Церковная власть не может не ревновать об истине, не может оставаться безучастной к тому, как воспринимаются богословские теологумены верующими, и имеет долг предостерегать свою паству, если считает нужным, от увлечения богословскими мнениями, еще не признанными Церковью. Мы не только не отрицаем этого права, но в голосе каждой поместной Церкви, даже той, к которой канонически мы не принадлежим, мы видим церковный корректив, столь необходимый для нашей работы. Мы любовно и смиренно принимаем этот голос и ревнуем только об одном, чтобы услышать его от законного форума и законным образом. Мы считаем необходимым соблюдение процессуальных форм не в силу простого формализма: мы видим в них гарантию справедливости суждения от ошибок и пристрастия — недаром наша Церковь сохранила их от далекого времени до настоящего. Наша ответственность перед законным форумом является для нас не только не тягостной, но даже желательной, ибо цер-

41

 

ковный форум в исследовании наших трудов имеет ту же задачу, что и мы: выяснение истины.

Нас поражает в акте митр. Сергия, что в нем даже не указан тот форум, который вынес осуждение учению о. Сергия Булгакова. Правда, осуждению придан характер церковного и соборного акта. Оно начинается и кончается словами: «слушали» — «постановили». Между тем соборы в русской Церкви не собираются и согласно определению Патриаршего Местоблюстителя и священного синода при нем от 18 мая 1935 г. за Нр. 56 — синод при митр. Сергии считается упраздненным, тогда как указ датирован 7 сент. 1935 г.

Еще более поражает нас и приводит в смущение процессуальная форма осуждения. Мы бы ожидали узнать из указа о предварительной работе комиссии или о том, что предварительно были запрошены мнения епископата и авторитетных православных богословов. Доклад неизвестному нам форуму сделан самим митр. Сергием не на основании заключения комиссии, которой вообще и не было, и даже не на основании личного знакомства самого автора доклада с научными работами о. Сергия Булгакова. Напрасно искать даже в самые мрачные эпохи истории Церкви примера того, чтобы высшему церковному органу, призванному обсудить богословские мнения ученого автора, был представлен доклад, составленный на основании только рецензии на труды этого автора и на основании кратких и случайных выдержек из его работ, без ознакомления с самим текстом этих трудов. Мы с трудом можем поверить, что митр. Сергий мог использовать, в качестве материала для своего доклада, исключительно только рецензии двух частных лиц, не имеющих никакого церковного сана никаких богословских степеней и трудов и лишенных какого бы то ни было авторитета. Призывая к ответственности о. С. Булгакова, митр. Сергий в момент суда вносит величайшую безответственность, хотя и сам является жертвой безответственности митр. Литовского Елевферия, который в качестве достаточного материала для суждения об учении о. Сергия Булгакова, препроводил митр. Сергию «донесения» упомянутых частных лиц, на основании которого митр. Сергий допустил не только ряд фактических ошибок, в изложении учения о. Сергия Булгакова, но даже приписал ему чужие доктрины, как напр, учение митр. Антония об искуплении.

42

 

Наше смущение достигает крайних пределов, когда мы узнаем, что церковный орган, имеющий обсудить этот доклад, принял его и на его основании вынес даже не предварительное решение, а окончательное осуждение. Мы не смеем негодовать, так как знаем, в каком тяжком положении находится наша великая страдающая Церковь. Но от этого наша скорбь не становится меньше и наша тревога не уменьшается. Мы тревожимся не за себя и не за о. Сергия Булгакова, так как мы находимся, Владыко, в Вашей юрисдикции и под вашей верной защитой и твердо уверены, что Вы не примете этого акта, как не примут его и главы автокефальных церквей. Но мы встревожены за существование богословской науки: что будет с ней, если пример митр. Сергия найдет подражание и будут осуждаться мнения и учения православных богословов только на основании рецензий их трудов.

Наконец, нас удивляет поспешность, с какой этот акт вынесен и опубликован. Казалось бы, что все говорит за то, чтобы повременить с окончательным суждением прежде чем пройдены будут все необходимые фазы выяснения вопроса, в частности и объяснения самого о. С. Булгакова. Эта поспешность была бы оправдана, если бы существовала действительная, хотя бы по мнению митр. Сергия, опасность для его паствы. Мог ли думать митр. Сергий, что такая опасность существует? В современных условиях клиру и мирянам русской Церкви труды о. С. Булгакова неизвестны и потому ни в какой мере ни в ком не могут вызвать смущения. Мы верим, что митр. Сергий ревнует о церковной истине, но почему же он миновал все ее нахождения предварительные моменты? Почему митр. Сергий не выступил с критическим разбором трудов о. Сергия Булгакова? Его высокий авторитет, как первоиерарха русской Церкви и как русского ученого богослова мог бы только способствовать уяснению истины. Мы не знаем, какой церковный орган вынес приговор, а поэтому мы не можем судить, законен ли этот орган или нет. Мы, конечно, признаем митр. Сергия, как законную власть в русской Церкви, но и законная власть может совершать незаконные акты. Мы уже несем тяжесть одного незаконного акта. Мы должны со скорбью констатировать, что высшая власть русской Церкви ставит себя в невозможное положение, когда пытается управлять и направлять церковную

43

 

жизнь русской заграничной церкви без достаточного осведомления об ее делах и без учета реальной обстановки. Ряд актов этой высшей церковной власти, поспешных и неоправданных с точки зрения действительного положения вещей, способствует не консолидированию церковного мира, а осложнению церковной обстановки и трагическому углублению раздоров и разделений. Последний указ митр. Сергия дает нам еще одно, такое болезненное, показательство бесцельности и неполезности попыток Московской Патриархии управлять делами русской заграничной церкви, жизнь которой остается ей неведомой по непреодолимым для нее причинам. Мы не имеем намерения подрывать авторитет главы русской Церкви. Наоборот, всячески стараемся его поддерживать даже тогда, когда несем на себе всю тяжесть несправедливости, причиненной нам, и стараемся искать облегчения наших скорбей в том, что будущий поместный собор свободной русской Церкви, в котором и мы примем участие, разрешит все недоразумения и отменит все неоправданные и несправедливые акты высшей церковной власти.

3. Хотя мы и принадлежим к разным научным школам и направлениям, но мы коллеги и соработники о. Сергия Булгакова в области богословской науки. Поэтому мы не можем остаться равнодушными к тем обвинениям, которые ему предъявляются. Для всех нас, как и для о. Сергия Булгакова, желательна всякая критика наших богословских мнений, за исключением только той, которая прибегает к аргументу ереси для того, чтобы насильственно удушить мысль, а не выяснить вопрос. Мы с негодованием отвергаем всякое обвинение, кем бы оно ни было сделано, в том, что мы, как и о. Сергий Булгаков, имеем в наших специальных, научно-богословских исследованиях, хотя бы какую-нибудь злую волю направленную на отвержение догматов Церкви, ее подлинного Предания. Тем же, кто привык видеть истину Православия заключенной в школьных компиляциях вчерашнего дня, весьма часто составленным по неправославным источникам, мы напоминаем знаменитые слова св. Киприана: “Consuetudo sine veritate vetustas erroris est”.*)

Мы даже не считаем нужным — настолько это

_______________________

*) «Традиция не основанная на истине есть лишь застарелая ошибка».

44

 

ясно — особо свидетельствовать, что все мы содержим догматы нашей православной Церкви. Мы не только православные ученые, но верные сыны нашей Церкви. Мы в Ней живем, в Ней черпаем силы и дерзновенно верим, что Ей служим нашей научной работой. Но быть православным ученым без права исследования, которое включает возможность ошибок, мы не можем, так как без этого вообще не может быть никакой науки.

Мы почтительнейше осмеливаемся довести до сведенья Вашего Высокопреосвященства, нашего епископа и ректора, вышеизложенные мысли и чувства, которые нас волнуют и объединяют, ища в Вас авторитетной поддержки в нашей научно-богословской работе на пользу Церкви.

 

Комиссия преподавателей Православного Богословского Института в Париже.

 

Следуют подписи:

Игумен Кассиан,

А. Карташев,

Г. Федотов,

Б. Вышеславцев,

В. Зеньковский,

В. Ильин,

В. Вейдле,

Б. Сове,

Н. Афанасьев,

JI. Зандер,

Иеромонах Лев Жиле,

П. Ковалевский.

 

45

 

 

 

 

Поделиться в социальных сетях: