Настоящая публикация сделана по материалам издания:

«Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1998 год»

Модест Колеров. Неизвестные рецензии Булгакова и Бердяева в журнале «Книга» (1906-1907). с.285-293

Там же - Приложения. с.298-300

(сайт «Ивашек.com»)

 

С. Булгаков

 

Л.Н.Толстой. О значении русской революции.

Изд. «Посредника». М., 1906 г.

 

Книга. №8. 21 декабря 1906. С.6-7.

 

«Книга», «еженедельный критико-библиографический журнал, издаваемый книжным складом «Земля»», вышел в свет 2 ноября 1906 (№ 1) и просуществовал до 3 мая 1907 (№24/25).

Впервые републикуются рецензии, помещенные в «Книге» Бердяевым и Булгаковым и никогда не включавшиеся ни их авторами, ни исследователями в сборники их сочинений. Тому причиной, несомненно, был их сугубо библиографический характер, хотя большинство из них принадлежит к вполне достойным образцам «малых форм» их критического наследия. Все они относятся к концу 1906 года

 

Небольшая брошюра, носящая это заглавие, невольно приковывает к себе внимание. Как не прислушаться к голосу нашего великого соотечественника, в котором мы привыкли чтить совесть русской земли, а не только ее славу, когда он заговорил о величайшем всемирно-историческом движении, нами переживаемом? Читателя этой брошюры ждет полное разочарование. Не видя и не слыша живой революции, не чувствуя ее трепета. Толстой пользуется ею как поводом, чтобы повторить несколько прописных своих положений, а именно счетом три: 1) что все бедствия истории: всякие насилия, капитализм, тaк наз. цивилизация (в частности «все те пустяки, глупости и гадости, которые производятся под руководством людей, считающихся очень важными и полезными для всего человечества, — как-то: пушки, крепости, синематографы, храмы, автомобили, разрывные бомбы, фонографы, телеграфы, скоропечатные машины»), промышленность, про исходят от существования власти и правительства и естественным следствием устранения их будет возвращение населения к земледелию; 2) «стоит только русским земледельческим людям перестать повиноваться какому бы то ни было насильническому правительству и перестать участвовать в нем, и тотчас уничтожились бы сами собой и подати, солдатства, и все притеснения чиновников, и земельная собственность, и происходящие от нее бедствия рабочего народа»; 3) в этом признании человеческой власти выражается, по мнению Толстого, что «люди забыли Бога, т. е. забыли про свое отношение к бесконечному началу жизни». «Сознательно возвратиться от соблазнов человеческой власти и повиновения к одной высшей власти Бога значит признать обязательность для себя всегда и везде вечного закона Бога, одинакового во всех учениях: браминском, буддийском, конфуцианском, таосийском, христианском, частью магометанском (бабизме), несовместимого с повиновением человеческой власти». Относительно первого пункта естественно является вопрос, если до сих пор «всегда были люди не добрые, любящие праздность и завистливые», составлявшие из себя правительства, то где же гарантии, что их не будет и впредь и, следовательно, что осуществится и получит устойчивость проповедуемый Толстым анархический строй. Что касается утверждений Толстого относительно превращения всего теперешнего населения при достигнутой степени его плотности в земледельческое, то, вступая в область чисто экономических утверждений, надлежит представлять и экономическую аргументацию, и политическую экономию не может заставить молчать даже и повелительный голос Толстого. А она против Толстого. Наконец, что касается чисто религиозного содержания брошюры, то она прямо поражает своей скудостью. Религию Толстого иссыхает до одной моралистической идеи — отрицания власти и одной политико-экономической — реставрации физиократизма. Толстой впадает этим в материализм горший, чем экономические материалисты и, право, только условная фразеология изредка заставляет вспоминать о «религии» Толстого. В конце концов с разочарованием выпуская из рук брошюру, невольно подумаешь: лучше бы она осталась ненаписанной. Религиозный дух Толстого борется и протестует против безжизненного и нерелигиозного, даже антирелигиозного рационализма, в тисках которого он находится, и как будто впадает в изнеможение от непосильной борьбы, Разобьет ли он эти оковы и, сильный и свободный, раскроется для подлинного религиозного откровения, или же так и останется в песчаной пустыне рационалистического морализирования?

 

Поделиться в социальных сетях: