Народ №5 (8-го (21) апреля 1906), 1-2 стр.

 

Социальные обязанности церкви

 

Мы живем в эпоху, быть может, небывалого еще обострения и утончения человеческого эгоизма, господства интереса и в личной, и в общественной жизни. Мы наблюдаем не только фактическое господство интереса, но и теоретическую его проповедь, — проповедь классовой борьбы, классового интереса, которая раздается теперь во всех почти углах цивилизованного мира, служит лучшим тому доказательством. Правда, те, которые проповедуют интерес, как высшую заповедь, как закон и пророки, клевещут на самих себя, мучительную работу совести и самоотверженные дела ее они наделяют ярлыком интереса, в своеобразной слепоте платя дань духу времени, заражаясь духовными болезнями той среды, в атмосфере которой живут. Чтобы, однако, они ни проповедовали и как бы ни теоретизировали относительно побудительных своих мотивов, истиной остается то, что зиждительной силой и в истории, и в личной жизни является только работа совести, только она соединяет, а не разъединяет, подобно интересу, личному, эгоистическому самоутверждению, только она созидает, а не разлагает. Истинный прогресс есть работа совести и веление совести.

Работа совести не останавливается в человечестве, и Боже нас сохрани думать или утверждать, чтобы в настоящее время она стала слабее или прекратилась. Напротив, она всего [....] и действеннее, может быть, именн[....] заблудившихся своим интеллектом [.... ?ис]поведников классового интереса, [....]телей социалистического и освобод[итель?]ного движения. В них, может быть, и лежит центральное чувствилище совести современного человечества. Однако, это лишь по делам их и по чувствам, а отнюдь не по мыслям и не по сознанию. И не следует закрывать глаза на то, что это извращение сознания, эта слепота тяжелой болезнью поражает современное человечество, отравляет собой и самое социальное движение, придавая ему, вместо пафоса любви и святого гнева, иногда искаженныя черты, напоминающие представителей подлинного интереса. Современные общественные деятели в большинстве случаев знают личную совесть только как недозволенную контрабанду, а общественную совесть признают только как партийную дисциплину, как то, что объединяет данную группу, но в то же время изолирует ее от всего человечества. Следуя голосу интереса, современное человечество, потерявшее способность к внутреннему объединению, нравственно «уединившееся» (по выражению Достоевского), разбилось на кружки, на группы, на партии, на отдельные личности, и дробление это все увеличивается. Рядом с ростом коллективизма человеческого существования, с социализацией условий жизни растет и это уединение и раздробление человечества, строители вавилонской башни, по мере возведения ее к вершине, становятся все разноречнее, все отчужденнее друг от друга.

Неужели же и в самом деле нет и не может быть между людьми союза, основанного не на интересах, а на общей любви, на общей совести, на общем фундаменте, или же он должен быть и даже есть, но остается скрыт, не выявлен пред глазами современного человечества? Чем и где может быть побеждаема недолжная раздробленность современного человечества? Для христианского сознания может быть только один ответ на эти вопросы: теперешнее раздробление и уединение человечества, муки современного индивидуализма и эгоизма, могут и должны быть побеждены, человечество может и должно иметь общую совесть, которая является истиной для отдельных лиц (насколько они хотят чувствовать и действовать по совести, не отдаваясь эгоизму, интересу, вообще, не противореча совести). Совесть эта для всего человечества, в котором нет уже эллина и иудея, свободного и раба, капиталиста и рабочего, правителя и подданного, но есть Христос, живая и воплощенная совесть людская, есть церковь, благодатный союз веры, надежды и любви, и церковный голос есть голос совести человечества, побеждающий и заглушающий разрозненные голоса.

И вот, поднимается страшный и роковой, искушающий веру вопрос: видим-ли мы эту церковь, слышим-ли мы истинно церковный голос, голос общечеловеческой совести, от которого задрожали бы сердца? Нет мы ее не видим и мы его не слышим, и в этом заключается величайшее духовное несчастие нашего времени, в котором коренятся, может быть, главные причины современных бедствий: потеряв совесть, не заблудиться и не озвереть, как заблудились и озверели мы теперь, свыше сил человеческих. Мы имеем несомненные проявления и атрибуты церковной жизни, — иерархию (которую в обычном словоупотреблении ошибочно отождествляют с церковью и, требуя голоса церкви, требуют голосов духовенства), храмовую жизнь, словом, ту божественную сторону церкви, которая, раз будучи дана, лишь сохраняется в церкви. Но церковь есть учреждение богочеловеческое и требует активного, человеческого делания, работы сознания, соборного чувства и разума, требует полноты даров, производительного употребления вверенного таланта, а не закрытия его в землю. И в этом смысле, в смысле соборного сознания, которое бы обнимало запросы современной жизни, соборной совести, которая отвечала бы на боления современного духа, нет в церкви. Церковь, по известному образу Апокалипсиса, ушла «в пустыню», она заслонена безобразной и мертвой маской «ведомства православного вероисповедания», этой канцелярией духовных дел, узурпирующей голос церкви.

Как нужен, невыразимо нужен был этот голос церкви в ужасающие моменты истории, которые теперь переживаются нами, в какие унизительные положения ставилась церковь «ведомством православного исповедания»! Только вспомните роковые события последних лет. Политическое открытие мощей св. Серафима, святостью которого, вместе с блеском Саровских торжеств, Плеве хотел подпереть рушащееся самодержавие, не успело еще закончиться, когда началась стачка в ряде южных городов, сопровождавшаяся первыми кровопролитиями. Но «ведомство», только что с Плеве открывшее мощи, молчало об этом не только преступном, но и ненужном кровопролитии. Грянула русско-японская война, — плод ряда преступных ошибок нашего правительства, и «ведомство», вместо того, чтобы обличить и образумить правительство, распорядилось служить молебны об «одолении супостатов», наделять иконами бутафорских генералов и адмиралов. Но дни шли, и наступило 9-ое января, бывшее днем религиозно-жертвенного подвига петербургских рабочих. Каков бы ни был сам Гапон, но вел рабочих не Гапон, а его сан и тот крест, который он нес в руках своих. С молитвами шли принести себя в жертву, безоружные, и пролилась святая, мученическая кровь, может быть, кровь истинной церкви Христовой. И опять встревоженные и измученные сердца ждали суда совести, голоса церкви, но, Боже мой, что они услышали в послании св. синода, да будет предан забвению этот великий грех, во многих и многих правдивых сердцах вырвавший веру в церковь, быть может, на всю жизнь. Наступили страшные октябрьские дни, и здесь мы опять не слышали голоса церкви. Был какой-то лепет, казенная отписка по поводу манифеста 17 октября, а затем молчание. Мы помним здесь в Киеве, как люди метались, как безумные во время октябрьского погрома, как ждали, молили властного обличающего голоса совести церковной, и не было его. То, что я говорю, говорю это не в обличение отдельных лиц, грех которых, может быть, и не так велик (и нужно иметь право и быть призванным к этому обличению, на что я не думаю притязать), нет, грех этот создан всей предшествующей историей, а избавление от него ставится, как задача для будущей истории, которую должны сознать все, верующие в церковь.

Все происшедшее не прошло бесследно для церковного сознания, неправда совершающегося стала сознаваться уже многими. Проникло в общее сознание, что нельзя мириться с той узурпацией, благодаря которой коллегия ставленников светской власти (хотя бы даже и облеченных духовным саном), "ведомство православного исповедания", свои [.....] выдает за [? голоса церкви]. Необходима правильная организация церковного управления, всецело основанная на началах выборности и нравственного авторитета, которая и могла бы по праву выражать голос церкви. Все поняли и увидели, что церковь была порабощена государством и сама даже не сознавала при этом всей степени своего порабощения; раскрепощение церкви, разрыв компрометирующего и греховного союза православия и самодержавия становится лозунгом церковно-освободительного движения. Раскрепощение церкви, неразрывно связанное с судьбами общерусского освободительного движения, конечно, рано или поздно совершится, это лишь вопрос времени.

Однако, этим не предрешаются еще вопросы о восстановлении должного значения церкви, этим создается только возможность их постановки. Вполне мыслимо, что и раскрепощенная внешним образом церковь останется по прежнему мертвенной, по-прежнему рабой, но уже худшей, ибо добровольной, и, постепенно теряя свое влияние, сохранит его только на женщин и детей, стариков и невежд, уступая пред светом просвещения, как ночные тени солнцу. Так думают все неверующие люди, но так не могут конечно, думать верующие, которые, хотя и допускают количественное сокращение состава церкви, но ожидают "явлений духа и силы" в церкви. Для таких, наряду с внешней задачей церковного освобождения, ставятся задачи и внутреннего роста, дальнейшего раскрытия той богочеловеческой правды, которая вверена церкви. Должна начаться интенсивнейшая работа в церкви, состоящая в пересмотре духовного ее багажа, в постановке заново, а то и перерешении, иных вопросов. Церковь, которая глубоко сознала и выявила задачу личного спасения, личной святости, должна еще столь же глубоко сознать и выявить и задачу христианской общественности, которая представляется нам в настоящее время центральным вопросом исторического и мирового сознания, поставленным для будущих поколений. Но об этом в следующий раз.

 

С. Булгаков.

 

Поделиться в социальных сетях: