Вестник РХД № 3-4 (178) 1998

 

I СЪЕЗД РСХД ВО ФРАНЦИИ

(Аржерон, июль 1925 г.)

 

Доклад о. Сергия Булгакова и прения по нему

 

Все вещи в мире можно и должно видеть на своем месте, где они предстоят нам в своем истинном значении и соотношениях; только тогда они прекрасны и красивы: безобразные развалины — когда они освещены заходящим солнцем или осеребрены луной — и кажутся прекрасными и являют собою не мираж, не иллюзию, но подлинную истину о заключающейся в них красоте. Каждая точка есть для всего мироздания, ибо Бог ни одну точку мира не уничтожил, но почтил каждую из них печатью вселенскости. И себя мы также должны увидеть в истине о себе, на своем месте — единственном, неповторимом и вечном: ибо каждому из нас Бог дал это место в мире. Поэтому, прочь малодушие и сомнения: что мы делаем ничтожное дело, что мы бессильны, что где-то другие люди живут по-настоящему. Эти мысли кощунственны и богохульны, ибо всем нам Бог дал жизнь, на всех нас Он возложил обязанности, перед каждым из нас открыл великие возможности. И ничем мы не меньше, кроме веры только, тех первохристианских общин, о которых мы знаем как о золотом веке Христианства. Перечтите эти интимные тексты Посланий: «Приветствуют вас церковь в Вавилоне и Марк, сын мой», «приветствуют вас Тимофей и Луций, Иасон и Сосипатр», «приветствуют вас все братия, и дети сестры, твоей избранной», «приветствуют тебя друзья; приветствуй друзей поименно», «приветствуйте друг друга лобзанием святым»... Разве не имеем и мы также семьи о Господе? Разве не приветствуют нас наши братья? Разве не целуют нас домашние церкви наши — и Пражская, и Парижская? Ведь и в первые века Христианства это

90

 

были маленькие общинки, составленные из маленьких, а часто иногда ничтожных людей. Но их мы видим в истине — и потому они значительны для нас. И так же должны мы увидеть в истине и себя — для того, чтобы жить в ней, для того, чтобы сохранить себя, утвердить, укрепить и пребывать в истине и силе.

Перед нами ставят вопрос: что нам делать? Это старый вопрос русской интеллигенции. Его ставил еще Чернышевский, но самая постановка была у него неправильной; ибо она разумела при этом — что делать мне лично, чтобы спасти мир? Другими словами — я считался уже спасенным, мир спасают спасенные, которые только ищут для этого внешних средств. А средствами этими представлялись политические партии, из которых каждая предлагала свои лекарства для спасения больного... И если мы здесь сейчас снова повторяем вопрос: «что делать», то смысл его должен быть совершенно иным. Но вопрос этот причиняет боль. Ибо ответить на него конкретно: что делать в Страсбурге, Монтаржи, Марселе — я не могу. Не могу, потому что не знаю, но и не хочу знать, что делать всем, ибо каждый должен сам творчески найти свой путь, творчески создать и понести свою задачу. Это и есть подвижничество, которое так отличается от того внешнего героизма, который проповедовался русским интеллигентским сознанием.* Ибо поле наше — наше внутреннее я; работа наша — в создании самих себя, а через себя и других и весь мир. Ждать в выполнении этой задачи какого-либо окончательного успеха — немыслимо; на этом пути нет конечных достижений; а в отношении окончательного оцерковления себя и жизни — мы можем переживать только радостную безнадежность: радостную, потому что путь вперед открывается здесь только тем, кто не стоит на месте, но постоянно стремится дальше... Странно и даже совестно говорить об этой задаче, которая одинаково стоит перед каждым из нас: созидания самого себя. У каждого из нас

______________________________

* См. об этом статью о. С. Булгакова «Героизм и подвижничество» в сборнике Вехи, перепечатанную в «Двух градах» (Москва, изд. Путь, 1912).

91

 

для этого имеется целый мир — его собственная душа, которая отдана ему в его бесконтрольную свободу и которая для Бога дороже целой вселенной. Тот, перед кем открываются религиозные глубины бытия, хорошо знает, что тут нас встречают целые миры, через которые необходимо пройти. Но слова: «работать над собой» звучат прописно. И однако это единственный ответ, которым можно дать на вопрос: «что делать». На этом пути нет и не может быть неодолимых препятствий; жить в Боге, нудить Царствие Божие может всякий и во всех условиях — и у станков, и в каменоломнях. Древние историки Плиний и Страбон рассказывают нам о тех ужасных условиях, в которых работали христиане-рабы первых веков. Они жили хуже, чем вы — в Монтаржи, в Страсбурге, в Ницце, и однако жили радостно, ибо каждый из них сознавал: «я не один, но Отец со мною». Поэтому мы должны напомнить себе эту пропись и осуществлять ее. В душе каждого из нас есть своя сокровенная келья, в которой он должен молиться и работать над собой. Каждый христианин в этом смысле инок, ибо, удаляясь в эту свою келью, он видит в ней жизнь иную, нежели мир. И это иночество объединяет нас в некий общий монастырь, членами которого являются наши домашние местные церкви: Парижская, Ниццкая, Страсбургская и затем наша общая — во Франции и в Европе... Вы сами знаете, как трогательно, как значительно строительство этих местных церквей, даже в тех формах, в которых мы можем это делать. Наши более благополучные предки строили каменные храмы, наши богатеи вешали тысячепудовые колокола. И оборачиваясь назад — в сердце растет святая тревога: так мало, мизерно и бедно кажется все то, что делаем мы. Но это неверно: ибо даже стороннее объективное наблюдение открывает в нашей работе две стороны: ее внешнюю мизерность и ее внутреннюю значительность: о последней свидетельствует то, что, оборачиваясь к истории, мы находим себя, свой идеал и прототип не в старой русской церкви, не в миродержавном католичестве, а в первохристианстве и только в первохристианстве. Нам дано строить нашу домашнюю

92

 

церковь, и за этот великий дар и великую заботу — из сердца может рваться только благодарение, которое есть радость и молитва.

Поэтому нечего смущаться небольшими масштабами нашей работы. Срастание наших домашних братств уже рождает в нас мощь христианского мироощущения; но и до этого — надо помнить, что каждая точка мироздания есть центр вселенной; что все есть во всем. И что поэтому иноки, люди, уходящие в себя и инакие миру, в себе находят весь мир, ибо в их сердце звенит вся вселенная. Однако этот труд не отрицает и внешнего делания, не отрицает всей значительности работы национальной и государственной. И не потому, чтобы мы были духовно растрепанной Марфой, которая хочет все составить и соединить внешними «и», но потому, что в подлинном Христианстве вообще нет отъединения и отрыва от тех покровов, которые связывают нас на земле — и среди них первым долгом от нашей земной родины. Однако и сейчас многие продолжают бесплодное интеллигентское дело спасти Россию внешними мерами, забывая, что есть только один способ спасать ее — в себе и через себя. Но ведь наши домашние церкви еще до своего сращения здесь на земле — связаны в единую Церковь, русское Православие, которое в свою очередь есть часть Православия вселенского. Поэтому единственно правильная верность своей родине — это жизнь в церкви. Здесь возникает опасный и тонкий соблазн наших дней: соблазн подмены религии национализмом, затемняющим чистоту церковного сознания. Это — старая ошибка, высказанная уже давно в формуле: самодержавие, православие и народность. Ибо, как можно соединить небо с землей, как можно сравнивать и ставить на одну доску Православие и народность? — Православная вселенская Церковь не дана в монопольное пользование ни одному народу, даже русскому. Но это не значит, что следует тушить в себе тот живой родник любви к родине, который бьет в церковных людях. Надо только помнить, что Церковь больше и первее родины, и что сама родина дорога, близка и свята для нас — поскольку она

93

 

церковна. Трагедия эмиграции заключается в том, что она забывает Россию. А ложное и горделивое сознание эмигрантов, что они суть единственные носители света, призванные в будущем просветить и Россию, и что следовательно — там, за рубежом — страна неверных — глубоко фальшиво, нецерковно и неправославно. Это сознание надо аскетически преодолеть во имя той подлинной любви к родине, которая утверждает, что и здесь, на чужбине — мы в России, что Россия в нас, что Россия есть только скиния, в которой живет святая Православная Церковь, живет иногда под зраком раба, но иногда и победно.

Я вспоминаю одного из самых верных и прекрасных патриотов — покойного Павла Ивановича Новгородцева. Я работал с ним при его жизни и был у его смертного одра: и ни разу я не слышал от него ни одного слова, ни одной жалобы на то, что он умирает вне России; потому что он чувствовал себя в России, потому что он хотел жить в ней и с ней и духовно все ориентировался на Россию, конечно, не на Россию опричников и скоморохов, но на Россию Св. Патриарха Тихона и всех зримых и незримых мучеников. Его образ да послужит нам примером истинной любви и подлинного служения Церкви и родине!

К внешнему деланию не должно быть равнодушия и небрежения, ибо Сам Господь устроил так, что дух наш живет воплощением в теле. И апостол Павел производил денежные сборы по Церквам. Конечно, можно спорить и рассуждать о том, как и чем производить эти сборы; но сборы самых Церквей в Церквах нужны — уже для того, чтобы и во внешнем делании мы оставались церковными и не овнешнивались до политических партий. Ибо необходимо настолько укрепить себя в духе, чтобы при появлении какого-либо манящего призрака у нас не закружилась голова и мы сумели бы сохранить свою христианскую настроенность. А это возможно только при всесторонней работе над собой, в которой противополагать реальное духовному нечестиво и неверно. Сейчас мы несем на себе ярмо «в рассеянии сущих»; но

94

 

в нашей духовной жизни это тоже имеет свой смысл и свое значение: лет двадцать тому назад, мы, вероятно, осматривали бы этот замок-музей, в котором каждый уголок несет на себе печать прекрасной культуры старой Франции, с восхищением, может быть с самооплеванием — и во всяком случае с чувством плененности и связанности этим материальным и духовным богатством. Ведь это все элементы, из которых слагалось наше западничество. Но противоположное ему настроение тоже не было бы преодолением проблемы; ибо мысль о том, что все, что чуждо нам, опасно, соблазнительно и враждебно, говорит о том же рабстве, только взятом с другой стороны. Но теперь мы его действительно преодолели; ибо мы посмотрели на всю эту красоту с добрым чувством и спокойно вернулись к своим очередным делам. Мы встретились с Европой на равной почве, ибо мы уже не смущаемся перед нею, чувствуя свое достоинство, — и это чувство приобретено нами за последние годы. Оба наши направления — западничество и славянофильство — рождались из ложного и недолжного пафоса расстояния между православной Россией и Европой. Но теперь мы знаем, что есть почва, на которой мы можем встретиться, как равные, — как разные ветви одного и того же христианского дерева. И здесь, за границей, мы обрели такую свободу и вместе с тем такие связи, которые нам трудно сейчас даже понять и оценить. Но то же самое происходит и в России. Ибо в нашем сознании сейчас звучат струны не только русского, но и общеевропейского христианского сердца. Правда, почва эта трудна, путь по ней полон препятствий, но мы не можем и не смеем забыть, что эта земля в течение целого тысячелетия жила и дышала общей церковью и что это единство как-то чувствуется и сознается нами теперь в нашей братской любви с христианами Запада. Православие же мы можем мыслить только как вселенское: и подвиг его обращен первым долгом на себя самого, затем на родину и, наконец, — на всех людей, среди которых мы живем, на весь мир. Здесь вскрывается внутренняя связь между тем убожеством, какое мы собою являем, и

95

 

тем величием, к которому мы грядем. Ибо высшая предельная цель наша есть задача вселенского оцерковления. Но это совсем не внешнее миссионерство, не навязывание своего вероисповедания другим; ибо нет другой воли к распространению Православия, кроме радостного приглашения духовно с нами жить, с нами молиться и дышать с нами одним воздухом. Православие привлекает к себе своей внутренней красотой, которая светится во всех, кто стремится быть ему причастным. Поэтому и нашим слабым силам могут быть вверены вселенские задачи. Но для этого необходимо не самопревознесение тех сил, которых у нас нет, но подлинное христианское подвижничество, находящее себе место в целой жизни труда и молитвы.

 

* * *

 

С.М. Зернова: Я бы хотела задать о. Сергию еще один вопрос. Мы потеряли царский путь ровного, спокойного благочестия, которым жили наши предки. Теперь люди или совершенно засыпают, или пламенно горят. Но мы не хотим духовного умирания, и поэтому является вопрос: вправе ли мы, возможно ли сейчас искать не страдания только, но и мирной благочестивой жизни, радостной и спокойной работы?

О. Сергий: Нельзя ничего возразить против пути спокойной и благочестивой жизни, но мы ее вероятно не увидим: ибо такова историческая година. И поэтому не верно мечтать о ней; прежнего быта восстановить нельзя, а всякая такая попытка неизбежно превращается в эстетическую и бытовую стилизацию. Да и вообще быт легко может стать подушкой для духовной энергии... С религиозной точки зрения наша жизнь сейчас легка: ибо трагедия открыто предстоит нашему взору; антиномичность дана нам как единственно возможная форма изживания событий. И поэтому мы чувствуем себя оторванными от многого того, что раньше пленяло наш ум и волю: мы любуемся сейчас всеми этими прекрасными вещами Людовика XIII и Людовика XIV, но мы уже не можем принять их в себя: любовь к ним мы уже пережили. Сердце наше раз навсегда пронзено

96

 

стрелой сладчайшего Иисуса — стрелой сладкой, но и мучительной. Поэтому не нужно смущаться жаждой мученичества: не следует любоваться и культивировать этого чувства, не следует даже говорить о нем, но нельзя и отвергать. Здесь мы встречаем то чувство жертвенности, которое всегда было живо в русской душе. И именно жертвенность дала неувядаемую духовную красоту и белому движению, поскольку оно действительно было белым. Теперь же рамки этой жертвенности должны быть раздвинуты: воодушевление должно охватить и тех, кто идет не с мечом, но с крестом — идет per pedes apostolorum — в качестве белых крестоносцев, проповедующих Христову любовь.

М.А. Каллаш: В России сейчас так сильны апокалиптические чаяния, что всякая внешняя и активная церковная деятельность и в особенности борьба считаются ненужными и даже греховными. Все мысли направлены к тому, что Россия может спастись только милостью Божией и молитвами св. угодников. Поэтому там возможен только один путь — внутреннего церковного делания, молитвы и объединения во Христе. А здесь это считают обычной русской пассивностью и возмущаются ею, как никчемностью забитых людей. Тогда как на самом деле именно здесь нет той религиозной твердости, без которой не может прожить христианин в России. Как же отнестись к этому явлению, и в частности, как ответить на вопрос о близком одичании последних времен?

О. Сергий: На этот вопрос нельзя ответить от ума; ибо ответ на него поневоле явится религиозным судом. Однако я не уклонюсь от него и отвечу в той мере, в какой может ответить грешный человек. Ожидание скорого конца у первохристиан являет одновременно и силу их веры, и слабость их ведения. В этой вере они не были неправы, 1) потому что она была единственно возможным творческим ответом на задачу, возложенную на них Богом, и 2) потому, что христианин всегда должен ожидать конца. Однако прав был и Св. Константин, строя Царство и заботясь о внешнем благоденствии Церкви.

97

 

Здесь нет альтернативы: правы и те и другие; обе точки зрения и обе духовные установки вполне правильны и законны. Об уместности же той или другой отвечает опыт: когда мне пришлось жить в состоянии духовного анабиоза, то я принимал это, но не мог считать это полнотой. Ибо смерть, как непосредственная, так и растянутая, никогда не может быть принимаема за жизнь. Но если там подобная установка была правильной (установка не непротивления, но собирания всех духовных сил внутрь, при отрезанности от всяких внешних связей), то привезти и осуществлять ее здесь было бы ложью. Но кроме этой внутренней установки есть в Советской России и прямое рабство. И я вынес на себе это клеймо раба, которое несет на себе вся Россия, начиная с Патриарха, клеймо, им мученически на себя принятое и достойное всяческого благоговения, но не могущее быть нормой для нас — живущих здесь на свободе. Чувство «последних времен» может быть проявлением религиозно сгущенной жизни, но может быть и просто приспособлением к обстановке. До войны я тоже испытывал это эсхатологическое настроение, ибо мир тогда распадался на две твердыни — европейскую культуру и российскую государственность — жившие обе антихристианскими устремлениями. Но после войны, когда обе эти твердыни рухнули, а история продолжается и ставит нам новые задачи — я вижу, что если уж задаваться вопросом о конце мира, то правильнее говорить о «предпоследних временах». Вообще в чрезмерном эсхатологизме могут таиться элементы болезненного испуга, который может привести к фальшивому религиозному чувству. Чувство «последней трубы» есть вообще самое трудное задание, может быть более трудное, чем страх и ожидание личной смерти. И преклоняясь и духовно лобызая современную русскую апокалиптику, я все же стремлюсь лично быть свободным от нее.

А.В. Карташев: От героизма надо отличать геройничанье, стремление к которому ложно и нечестиво. Но мы живем сейчас в героическую эпоху и должны быть героями и вольно и невольно. Но на теле истории —

98

 

подобное положение — есть болезнь. А норма — это «блаженственное и мирное житие». И неверно называть его мещанством; оно таково только тогда, когда в нем засыпают. Но нормально мирное благочестие, благоденствие и мирное житие и есть то, к чему мы должны стремиться и чего должны желать.

О. Сергий: Трагедия нашего времени может быть и послана нам за грехи; но все же и потрясения относятся к религиозным судьбам, а не к патологии. Такие эпохи, как наша, не суть просто наказания; они имеют такое же право на существование, как и мирная жизнь имеет свое значение и смысл в общем плане исторических свершений. Но, конечно, времена трагедии не могут продолжаться вечно. И может быть нам суждено встретить улыбкой прощания новую эпоху, в которой наша трагедия найдет свое разрешение, и наши дети снова обретут мирную жизнь.

99

 

 

 

Поделиться в социальных сетях: